Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

продолжается, но убийства будут децентрализованы. Берлин по‐прежнему координировал часть процессов – обеспечивал медикаментами, транспортом, врачами. В «дикий» период от газа умирали заметно реже, хотя шесть площадок «Т-4» формально не закрывались. В целом эвтаназия вернулась к практикам «детской программы»: передозировке медикаментами и голоду.

«Дикая эвтаназия» унесла десятки тысяч жизней, возможно больше. Журналист Эрнст Клее, посвятивший себя расследованию этой программы, полагал, что она убила не меньше, чем официальная. Один лишь Хартхайм в «дикий» период уничтожил почти двенадцать тысяч человек. Если учитывать восемнадцать тысяч, умерщвленных по официальной программе «Т-4», Хартхайм стал самым смертоносным из всех центров смерти. Хадамaр уничтожал многих молодых женщин, схваченных в ходе «Операции Брандта[32]».

В начале 1980‐х режиссер девятичасовой ленты «Шоа» Клод Ланцман беседовал с охранником СС Францем Зухомелем из Треблинки. Тот был стариком, ворчливым, кичившимся своими познаниями о лагере смерти. А еще он жаловался на больное сердце.

Зухомель говорил, что знает три «государственные тайны»: первые две – тайна эвтаназии и тайна лагерей смерти. И есть еще одна, добавил он, намекнув Ланцману как бы в знак расположения.

Старик не знал, что его снимают: режиссер спрятал камеру в сумке. Третью тайну, по словам Зухомеля, он вычитал в письме, адресованном охраннику лагеря смерти Собибор. Он процитировал первую строку:

«Дорогой Руди, мы делаем то же самое, что и вы, но используем инъекции».

«Людям, очень тяжело раненым в бомбоубежищах или сошедшим с ума, делали уколы, чтобы они умерли», – сказал Зухомель. – Это была операция „Сожжение“».

Ланцман: Но эта… операция „Сожжение“… она была направлена против евреев?

Зухомель: Нет! Против гоев. Против немцев.

Л.: Против немцев, то есть… это была форма эвтаназии?

З.: Это была форма эвтаназии.

Л.: Но, насколько я понимаю, это касалось детей.

З.: Нет, нет, нет, нет. Не эта операция. Они базировались в центре Германии, с автобусами, и, когда происходили крупные бомбежки и было много жертв, они выезжали туда.

«Операция Брандта», названная по имени руководителя, добивала контуженных, тяжело раненых и стариков, причем нередко сразу после бомбежек. Фамилия Карла Брандта созвучна немецкому слову Brand, «горение», – Зухомель или его переводчик легко могли споткнуться на этом совпадении. Многие налеты – на Дрезден, Гамбург – были огненными штормами. «Операция Брандта» освобождала койки под нужды войны и стирала с глаз долой разлагающее дух зрелище обожженных и попавших под бомбежку горожан, включая контуженных женщин. Подсчитать число убитых в то время и в тех обстоятельствах трудно: их были тысячи, возможно, десятки тысяч.

Зухомель говорит Ланцману, что пришел на службу, уже знакомый с идишем, но за месяцы или годы в Треблинке этот язык стал его второй натурой: немец-ариец, он автоматически употребляет еврейское слово goyim, говоря о неевреях.

«Умоляю, я не могу этого доказать, – сказал Зухомель. – Я лишь делаю такой вывод, потому что читал об этом… (шепчет) Но это правда».

Ниче на протяжении всей своей карьеры – и уже после, защищаясь на суде, – твердил, что стоит медицине избавиться от безнадежных, как можно будет начать «настоящую терапию». Он стал одним из немногих нацистских врачей, приговоренных к смерти. Его арестовали советские власти, затем судили союзники. Ниче признали виновным в гибели тысячи человек. Он умер в Дрездене на гильотине – том самом французском орудии, которое так занимало мысли многих пациентов Пинеля. Под надзором Ниче погибали не только помещенные в больницы душевнобольные, но и контуженные ветераны Первой мировой, старики со слабоумием, дети. В истории его нет «после» – непонятно, ради кого должна была начаться та самая настоящая терапия.

Меня так и тянет назвать путь Ниче дорогой пожилого человека: идеалист, озлобленный временем, ставший своей противоположностью. Но он так и не утратил идеализма в отношении психиатрии и ее обещаний. В 1943 году он вместе с несколькими психиатрами, в том числе доктором Карлом Шнайдером, направил Брандту письмо с просьбой о большей поддержке психиатрии в Рейхе. Шнайдер входил в гейдельбергскую группу, которая присуждала награды Гарри Лафлину. Врачи подчеркивали решающую роль психиатрии для народа и перечисляли текущие нужды: больше поддержки исследованиям и подготовке кадров, лучшее лечебное оборудование для лечебниц. Добиваться ресурсов в тот момент, когда война уже оборачивалась против Германии, означало проявлять подлинную заботу, сколь бы невероятной она ни казалась.

И все же. Незадолго до того письма Шнайдер и Ниче составили план: подвергать эпилептиков, «умственно отсталых» и шизофреников серии физических и психических испытаний, а затем убивать их и изучать мозг. Шнайдер говорил, что просил предоставить ему мозги «множества прекрасных идиотов».

Отрицателей «Т-4» нет. Кажется даже, что отрицание и не требуется.

Эти слова принадлежат Андреасу Хехлеру, внуку Мари Рау – той самой женщины, которая не прекращала поисков, пока не выяснила: ее пропавшая мать умерла в Хадамаре.

Поскольку за тридцать лет, минувших с тех пор, ни Церковь, ни Государство не сделали ничего, чтобы загладить эти преступления, – напротив… давайте сегодня взглянем назад, в кладовую неразрешенного прошлого.

Он звонит в колокол:

Приходите, приходите все! Взрослым – пенни! Детям – вход свободный!

А это снова отрывок из пьесы Бук.

Глава 8

Целую! Целую тебя! История Фридриха Меннеке

Я снова дома, мышонок мой! Первый рабочий день в Бухенвальде позади. Сначала оставалось заполнить около 40 анкет из первой партии арийцев, над которыми двое других коллег уже поработали вчера. В 12:00 у нас был перерыв на обед, ели в столовой для руководства (первоклассный суп, отварная говядина, красная капуста, картофель, тушеные яблоки). Потом продолжили осмотры примерно до четырех. Я справился со 105 пациентами, Мюллер – с 78, так что в итоге у нас получилась первая партия из 183 анкет. Второй группой шли евреи – всего 1200 человек, их мы даже не осматривали. В пять мы закончили рабочий день и пошли ужинать: холодное мясо (девять больших кусков), масло, хлеб, кофе!

Так что, дорогая моя мамусечка, целую тебя! Целую много‐много раз!

Этот отрывок будто сошел со страниц пьесы Бук, но нет – перед нами письмо одного из исполнителей программы «Т-4» Фридриха Меннеке – продуктивного и убежденного евгениста и к тому же страстного, словоохотливого романтика. На фотографиях Меннеке широколицый, серьезный, в нацистской форме, с фуражкой, увенчанной орлом. А на бумаге – ну просто подросток, которого накрыл пубертат и которому отчаянно не хватает эмодзи (уж кто‐кто, а он в наше время точно ставил бы их везде). Чтобы выдумать такого персонажа, потребовалось бы воображение самой Доротеи Бук, но ничего этого делать не пришлось. Мы знаем Меннеке, потому что он написал своей жене Еве сотни писем, порой писал по нескольку в день, находясь в разъездах в качестве