Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Если у кого‐то находили золотые пломбы, то на спине или плече жертве ставили крест. Снимки отправляли в Берлин, где кадры использовали в пропагандистских фильмах. Присутствовавший врач проводил осмотр, который мог занять всего несколько секунд или растянуться на минуты, и выбирал для протокола «причину смерти».

Из главного управления в каждое учреждение «Т-4» поступали списки «возможных вариантов» вроде пневмонии или аппендицита. После этого группы уже вели, зачастую медсестры, к газовой камере.

К моменту сооружения в Зонненштайне газовой камеры и сопутствующих помещений сама лечебница уже пустовала. Бернбург, стоявший в самом сердце Германии, напротив, все еще содержал пациентов, даже когда там убивали тех, кого объявляли «безнадежными». Как и в Зонненштайне, сегодня в Бернбурге установлен небольшой мемориал. В 2018 году его директор Уве Хоффман рассказывала, что иной раз ей доводится слышать в свой адрес немецкое оскорбление Nestbeschmutzerin – «та, что пачкает собственное гнездо». «С этим надо уметь жить», – говорит она.

Теперь расписные картонные силуэты изображают примерно шесть десятков директоров лечебниц и психиатров, главным образом государственных служащих, которым летом 1939 года представили программу эвтаназии. Никто из них за редчайшим исключением не выразил возражения.

Снова выдержка из пьесы Бук.

Крепость Зонненштайн возвышается над центральной частью города Пирны. Так было и с большинством мест «Т-4»: нацисты пытались выбрать уединенное место, но добиться полной скрытности все же не получалось. Грузовики с пациентами беспрерывно проезжали через Пирну, за полтора года здесь погибло почти пятнадцать тысяч человек. И местные жители видели, что ни один пациент там не живет. Из крематориев поднимались густые черные клубы дыма, и порой в нем угадывался запах человеческой плоти. В Хадамаре, близ Франкфурта, с неба иной раз сыпались клочья волос. Немцы, жившие по соседству, вспоминают, что чувствовали неладное даже в детстве. Они называли автомобили «Гекрат» «коробками смерти» и дразнили друг друга: „Ты сумасшедший, скоро окажешься в печи!“»

Пациенты быстро понимали, что на самом деле означало слово «транспортировка». Одни сопротивлялись при посадке в автобусы. Другие писали родным прощальные письма.

После казней семьи получали письма‐соболезнования, в заключении которых говорилось, что умершему «стало лучше». Примерно так: его жизнь «превратилась для него самого в мучение». Служащие немецких лечебниц прибавляли к дате смерти от одной до трех недель и прикладывали завышенный счет, если находился тот, кто мог его оплатить. Такая кража у собственных граждан считалась обыденностью, хотя, казалось бы, противоречила нацистской риторике о Heiligkeit des Volkes, то есть святости народа. В Берлин уходили не только деньги, но и имущество: одежда, вещи, привезенные пациентами, и золотые зубы. В Хартхайме тщательно вели счет золотым пломбам и тем лишним дням, что приписывали каждому. Персонал «Т-4» мог выйти из программы без последствий, но если его ловили на краже золота или ценностей, то непременно наказывали. В извещении о смерти кремацию оправдывали наличием инфекционной болезни и риском ее распространения. Один из служащих канцелярии Хартхайма, давший показания после войны, вспоминал, что за такие сообщения «одни (родные) проклинали, другие благодарили, а большинство просто не отвечало» на них.

После войны в показаниях врача Зонненштайна Клауса Эндрувайта упоминалась большая карта, висевшая в одной из служебных комнат. По его словам, она была сплошь утыкана цветными кнопками. Похожие карты часто встречаются в отелях, где гости отмечают города и страны, откуда приехали.

Здесь же она отражала географию жертв, чтобы «не получалось, что пациенты с одной улицы или из одного маленького села умирали в одно и то же время».

Ошибки и накладки все же случались: при той скорости «работы» в качестве причины смерти могли указать аппендицит у человека, которому аппендикс уже удаляли. В учреждениях держали общую кучу пепла для тех семей, что просили выдать останки. Зачерпывали пригоршнями, сколько требовалось. Родителям сыновей порой доставались урны с женской заколкой в пепле. Иногда в письме значилась «смертельная худоба», хотя родственник буквально на днях навещал пациента и видел его вполне здоровым. Единственной «заботой» при рассылке урн было то, что праха старались класть меньше, если жертвой был ребенок.

Дэвид Митчелл и Шэрон Снайдер утверждают, что «Т-4» находится в забвении, потому что в инвалидах так и не увидели подлинной ценности – членов «человеческого континуума». Я думаю о Доротее Бук и о вопросе, который она адресовала Всемирной психиатрической ассоциации: что, если власть определять степень ущербности принадлежала бы нам, а не вам? На процессах по эвтаназии судьи, адвокаты, свидетели словно увязали в такой множественности, где не остается места реальному, единственному человеку. В защитных речах жертвы описывались лишь как пустые оболочки, скорлупки. Те, от кого якобы культуры во все времена избавлялись. А в обвинительных речах говорили, что они «способны страдать», «все еще люди», но не как личности, а, скорее, как вид, биологический род.

«Даже в классической древности устранение жизни, недостойной жизни, считалось делом само собой разумеющимся», – писал окружной суд Гамбурга, рассматривавший дело врача, убившего 56 детей. Врачи «не сделали ничего дурного в нравственном смысле». Об этом я читала в немецком журнале Der Spiegel. Тех же жертв суд назвал «пустыми человеческими оболочками» – словечком из лексикона Биндинга и Хохе. Правка редакции Der Spiegel лишь добавила сарказма: «сто тысяч человеческих оболочек».

В 1997 году в ответ на публикации журнала о нацистской программе эвтаназии пришло письмо, подписанное неким доктором Гюнтером Берндтом. Он писал: «Методы, возможно, “спорны”, но нельзя осуждать врачей, “которые как ведущие специалисты в своей области несомненно приняли решение после тщательного размышления… чтобы навсегда снять бремя душевной болезни с нашего народа. Мы должны отдать им должное”».

Другие врачи писали в Der Spiegel куда менее снисходительные ответы, чем Берндт. Один вспоминал, что видел во время войны лечебницу Эйхберг и зрелище «почти не уступало по ужасу кадрам из концлагерей». Врач Вольф Грухман сообщил, что Гамбургская медицинская палата опубликовала заметку о своей двусмысленной позиции по делам гамбургских детоубийц: мол, после войны они работали предельно профессионально.

«Иными словами, – писал Грухман, – это значит, что с тех пор обвиняемые больше никого не убили. Далеко же мы продвинулись!»

Далее Грухман пишет: «В 1941 году я видел, с какой веселостью вершились убийства в государственной лечебнице Родевиш в Саксонии, как “отобранных” весьма оперативно увозили автобусами в Зонненштайн на уничтожение: на головах – пестрые карнавальные колпаки, в сопровождении духового оркестра».

В своих мемуарах Бук называет работу над пьесой «переписыванием». Сначала казалось, что это огрех перевода. Но, оставив в стороне колокольчики и заводные ключи, я поняла: она действительно переписывала, когда наткнулась на то самое письмо в Der Spiegel. Значительная часть диалогов пьесы