Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Прежде чем я обратилась к архивам журнала Der Spiegel, мне ни разу не попадались истории, подобные рассказу об автобусе в Зонненштайн – с оркестром и карнавальными колпаками. Самый известный немецкий карнавал Фашинг, проходит в конце зимы и предшествует Великому посту. На разных сайтах продаются сотни вариантов карнавальных шапочек: ярких, пестрых, некоторые увенчаны золотыми зубцами, словно короны. Я даже думала купить себе такую. Может быть, чтобы сильнее ощутить свое воображаемое присутствие в том автобусе.

Произошло ли это переодевание лишь однажды или же транзитный центр Родевиш основал своего рода обычай наряжать отобранных? Снимали ли карнавальные колпаки вместе с одеждой, оставляли ли их? Или же жертвы входили в газовую камеру нагими, но в дурацких шапочках шутов? И где именно стоял оркестр?

Формы отчетности программы «Т-4» занимали всего одну страницу и мало отличались от тех бланков, которые мы с вами привычно заполняем, не задумываясь: дата рождения, семейное положение, место жительства. Раса. В списке диагнозов значились три варианта: шизофрения, слабоумие и эпилепсия. Но это была лишь отправная точка. Формы были нацелены на любого пациента с психическим расстройством, который не мог выполнять рабочие задачи выше уровня «механического труда». А также на всех, кто находился в лечебнице пять лет и более (чаще всего указывается именно эта цифра, хотя Гец Али пишет о трех годах), а значит, большинству из таких людей просто некуда было идти. Документы из Зонненштайна показывают: 50 % погибших были способны выполнять механическую работу – простой труд под наблюдением. Решающее значение имели прогноз возможного выздоровления и «экономическая польза».

Описание формы создает ощущение подробного опроса, но на деле многие графы были заполнены словами nicht bekannt – «неизвестно». Торопливые каракули ответов сочетались со знаками «плюс» и «минус» и инициалами рядом с ними – более небрежные, чем позиции в списке покупок у большинства из нас. Категории оставались размытыми. Многих отправляли на смерть из‐за таких «проблем», как депрессия. В медицинских записях, сохранившихся по некоторым из отобранных, фигурировали качества вроде «раздражительный», «сварливый», «придирчивый». Отобранные значительно чаще относились к бедным слоям. «Слабоумие», как я уже писала, было универсальным ярлыком и могло означать синдром Дауна, расстройство аутистического спектра или просто замкнутость и медленную реакцию человека – что угодно, что врач посчитал подлежащим устранению. Один нацистский медик и вовсе писал, что детей следует заносить в категорию слабоумных за плохую успеваемость в начальной школе.

Мать четверых детей по имени Эмили Рау погибла в Хадамаре, куда ее перевезли из лечебницы Айхберг. Мы знаем об этой истории благодаря ее дочери по имени Мари. Она добивалась общественного признания того факта, что смерть ее матери была убийством. Мари Рау Хехлер, как и Бук, стала активисткой. Ее собственное расследование оказалось настолько табуировано, что позже она признавалась: говорить об этом могла только с «единомышленниками».

Медицинские записи Эмили Рау и воспоминания ее семьи свидетельствуют о «милосердном убийстве» женщины, подвергавшейся домашнему насилию и помещенной в лечебницу с диагнозом «депрессия». Ее муж получил травму и не мог работать. Эмили боялась, что и она, и ее дети останутся без гроша. В годы, предшествовавшие госпитализации, у нее случилось несколько выкидышей. А муж регулярно поднимал на нее руку. Как это бывало со многими женщинами, побои и стресс обернулись для Эмили «психиатрическим диагнозом». Спустя годы Мари Рау удалось разыскать записи о матери в Зонненштайне, куда та была переведена в очередной попытке нацистов что‐то утаить и скрыть. Как и другие семьи, Рау оплачивали «лечение» Эмили, в том числе восемь дней «содержания» в лечебнице после ее убийства газом. До того как в Зонненштайне создали мемориал, история Рау была частью временной выставки.

Возраст персонала программы «Т-4» в среднем составлял от тридцати до сорока лет, но среди врачей‐рецензентов встречалось еще больше молодых. Многие из тех, кто просматривал анкеты, должны были иметь собственных детей и/или беременных жен. И статистически среди них обязательно были те, у кого рождались дети с какой‐то формой инвалидности.

Подобно Лафлину с его эпилепсией, они формировали такой мир, в котором легко могли подписывать смертный приговор себе или своим близким, и, несомненно, должны были это понимать, листая анкеты все быстрее и быстрее.

На совещании в июле 1939 года Готфрид Эвальд, врач, сын теолога, заявил Виктору Браку, что не желает участвовать в программе эвтаназии. Эвальд стал тем самым «одним живым человеком» у Бук в сцене, где Брак появляется на блюде с заводным ключом в спине. После таких слов Брак просто отстранил Эвальда и продолжил заседание. На совещаниях он не раз задавал вопрос, все ли желают принимать в них участие. Позднее Эвальд направил Вернеру Хайде меморандум против программы, но того это не убедило. Тем не менее дисциплинарному наказанию Эвальда не подвергли.

Израильский исследователь Раэль Строус очень точно выразил суть происходившего: врачам не столько приказывали убивать, сколько наделяли их такими полномочиями. Один директор лечебницы для глухонемых, заполняя регистрационные формы, написал в штаб‐квартиру: «Мне жаль, но мы должны повиноваться Богу, а не людям». Он сохранил свой пост на протяжении всей войны. Единственная реальная опасность для отступников заключалась в нарушении обета молчания. Несколько врачей вспоминали, что Брандт говорил им: он примет с уважением их решение, если они откажутся. Фридрих фон Бодельшвинг, согласившийся со стерилизацией, решительно возражал против медицинских убийств. Он вместе с главным врачом уклонялся от заполнения формуляров и переписывал истории болезни, чтобы убрать признаки «неизлечимости», заменяя, например, диагноз шизофрении.

Осенью 1940 года Бетель попал под бомбардировку – погибли одиннадцать детей и одна медсестра. Нацистские пропагандисты немедленно ухватились за эту историю. НСДАП опубликовала статью с заголовком: «ДЕТОУБИЙСТВО В БЕТЕЛЕ – ОТВРАТИТЕЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ».

«Стоит ли мне порицать поступок англичан, – спрашивал Бодельшвинг своего местного администратора, – если вскоре после этого буду сам участвовать в “детоубийстве” куда большего масштаба в Бетеле?» Позже один немецкий информатор намекал, будто удар мог быть нанесен нацистским самолетом. Сказать, насколько это вероятно, нельзя. Бодельшвинг и Брандт поддерживали приятельские отношения и открыто расходились во взглядах на эвтаназию. После войны Бодельшвинг продолжал говорить, что Брандт был «идеалистом».

Врача Эвальда Вортмана, который прежде говорил Паулю Ниче, что «не возражает» против эвтаназии, перевели в Зонненштайн. По прибытии Вортман был настолько поражен происходящим, что попросил об увольнении. Вернер Хайде вызвал его в Берлин для разговора и уговаривал остаться, обещая вознаграждение. Вортман отказался, и ему разрешили перевестись.

В конечном счете в Бетеле сумели спасти большую часть пациентов. Удалось это и больнице Готфрида Эвальда. Сказать «нет» программе «Т-4» и при этом остаться на своем посту было непросто.