Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

образом, перед отверстием посередине картонного фасада сцены сидит единственный живой человек. Брак, которого везут на платформе и «поднимают» заводным партийным ключом «врача» НСДАП, через граммофонную пластинку обращается к присутствующим врачам с призывом к сотрудничеству.

Эти абзацы взяты из пьесы Бук.

Программа «Т-4» начиналась с бумаги – с гор бесконечной писанины. Централизованная система экспертизы на Тиргартенштрассе, 4, была куда сложнее, чем в «детской программе». В 1939 году анкеты уходили из Берлина в учреждения по всей Германии и Австрии и хлынули обратно, где их копировали и рассылали дальше. В распоряжении «Т-4» были все присущие бюрократии письма, служебные записки и кадровые бумаги, а также анкеты, списки этапирования, заявки на медикаменты и газовые баллоны, фотографии жертв и медицинские карты. Прокурор Фриц Бауэр собрал в поддержку обвинений в убийствах под видом эвтаназии восемьдесят тысяч страниц материалов. Трудно поверить, что после этого безостановочного вала документации в 1946 году Бук склеивала конверты, чтобы добыть несколько драгоценных чистых листов. В истории человечества не было другого такого массового преступления, на отчетность о котором ушло столько литров чернил.

На площадках «Т-4» работали секретари и стояли целые комнаты с делами. В Хартхайме[26] после войны нашли документ с подсчетами – сравнивали стоимость «эвтаназии» семидесяти тысяч человек и расходы на их десятилетнее содержание. Возможно, еще одна задачка по арифметике для детских учебников.

В анкетах, называвшихся Meldebogen (или «регистрационная форма»), медперсонал должен был сообщать о каждом, кто провел в стационаре пять лет и более, а также о больных шизофренией или иным «безнадежным» психическим расстройством, сифилитическим поражением психики, эпилепсией, «слабоумием» или деменцией. Врачи могли выходить – и выходили – за пределы этих рекомендованных категорий. Они указывали происхождение пациентов, а также отвечали «да» или «нет» на вопрос о «немецкой крови». Самой важной категорией – в духе Биндинга и Хохе – была трудоспособность. «Дармоедов» обычно уничтожали.

В центральном офисе «Т-4» работало около тридцати экспертов‐рецензентов.

Каждую анкету оценивали трое врачей, пользуясь двусмысленной символикой: синим минусом обозначали жизнь, красным плюсом – смерть. Эти знаки наспех выводились в черной графе сбоку бланка, рядом с инициалами.

Скорость каждого рецензента имела значение: платили сдельно, за каждую форму, а не окладом. Один из рецензентов справился с полутора тысячами анкет за месяц. Главные врачи, например Пауль Ниче, тоже просматривали формы. Для вынесения смертного приговора требовалось согласие двоих из троих, хотя вся процедура рассмотрения неизменно приводила к смерти. В других местах врачи проводили оценку в рамках подработки, встраивая Meldebogen в свои длинные рабочие смены по другой службе. Герман Пфанмюллер в Эгльфинг‐Хааре порой обрабатывал свыше сотни анкет в день.

Поначалу большинство сотрудников медучреждений не знали, для чего требуются эти отчеты. Некоторые ответственные лица намеренно преувеличивали симптомы пациентов, полагая, что программа нацелена на изъятие более здоровых для военного труда.

– Может ли Криминально‐технический институт производить яд в больших количествах?

– Для чего? Убивать людей?

– Нет.

– Животных?

– Нет.

– Тогда для чего?

– Чтобы убивать животных в человеческом облике: душевнобольных, которых уже нельзя называть людьми.

Программа «Т-4» поставила себе цель – семьдесят тысяч убитых, – не имея при этом очевидного способа ее достигнуть. Карл Брандт пробовал инъекции, но смерть наступала медленно и порой требовала нескольких уколов. Гиммлер заинтересовался газом как быстрым и дешевым методом убийства, менее травматичным для солдат, которые нередко испытывали психологические срывы, расстреливая стольких людей. В 1939 году нацистские части получили приказ очистить «восточные» лечебницы, избавляясь от «иждивенцев» на оккупированных территориях. Поначалу пациентов расстреливали, ставя перед большим рвом, некоторые падали в него прямо в смирительных рубашках. До Гиммлера доходили сообщения о глубоко потрясенных стрелках. Более того, на расстрелы уходили драгоценные боеприпасы.

Поиск альтернатив Гиммлер поручил Артуру Небе, начальнику криминальной полиции («Крипо»). Небе привлек Альберта Видмана, химика, работавшего с ядами, хотя на вид – с аккуратной прической, приглаженными волосами – тот мог сойти за торговца автомобилями или страхового агента. Сам Небе был противоречивой фигурой: профессиональный полицейский, которого не покидали сомнения в отношении Гитлера и Гиммлера – сомнения, в конце концов приведшие его к Сопротивлению. И все же он командовал айнзацгруппой, уничтожившей сорок пять тысяч человек, главным образом евреев и русских. В итоге Небе стал участником операции «Валькирия» – неудавшейся попытки 1944 года убить Гитлера, отчасти вызванной его нежеланием признать поражение в войне. Нацистские власти схватили Небе и повесили его.

Тот самый диалог о «животных в человеческом облике», что я привела выше, – это беседа Видмана и Небе. Слова не принадлежат Бук, но звучат так, словно могли бы. Небе запросил яд и пояснил, что он нужен для душевнобольных, однако выражение «животные в человеческом облике» в Рейхе применяли и к евреям. Ниче и Видман отправились на Восток вырабатывать стратегию.

Небе попытался уничтожить пациентов лечебницы в Минске с помощью динамита. Это обернулось катастрофой: не все погибли с первого раза, а взрыв оставил кровавые следы внутри здания и снаружи. В белорусском Могилеве Видман и Небе заложили кирпичом окна в одной из комнат клиники, загнали туда жертв и наполнили помещение выхлопным газом из шланга, подсоединенного к легковой машине.

Самостоятельно, в ноябре 1939 года, подразделение айнзацгрупп убило пациентов угарным газом в герметично закрытом помещении в польском форте в Познани.

Видман вернулся в Германию работать в «Т-4», но его могилевское решение не стало универсальным для всей программы. Брандт по‐прежнему настаивал на инъекциях. Идея Видмана заключалась в том, чтобы нагнетать газ в отдельные больничные палаты; все согласились, что это плохо применимо в реальности. Виктор Брак выступал за использование газа, но для этого жертвы должны были без паники войти в незнакомое, герметично закрытое помещение – такое проще было провернуть на Востоке, в логике «оккупант – оккупированный». Тела нужно было извлекать и хоронить. Удушение газом для палачей было психологически легче, чем расстрел, но уносило меньше жизней за один раз. Кроме того, пункты уничтожения внутри Германии не могли справиться с массовыми захоронениями.

Итак, первую газовую камеру, созданную специально для массового умерщвления, построили и испытали в январе 1940 года под Берлином. К объекту была пристроена первая печь для утилизации большого количества тел и изготовлены на заказ носилки, чтобы перевозить эти тела с минимальным количеством ручного труда. Все это разработали в канцелярии Виктора Брака.

Местом послужила старая тюрьма в Бранденбурге. Строительством руководил администратор программы «Т-4» Кристиан Вирт, сын бондаря. Затем Вирт перешел к управлению площадкой «Т-4» в Графенеке, а после возглавил лагеря смерти Собибор и Треблинку. Это был человек «по лекалу Эйке», носивший прозвище «дикий Кристиан».

Филипп Боулер предложил замаскировать помещение под душевую – вероятно, при участии Брандта и Видмана. Группы пациентов, раздетых догола и вводимых в просторную