Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

при психических заболеваниях в один из прежних законов, но отказался, решив, что это вызовет «слишком большой резонанс». К моменту, когда Гитлер отдал приказ, в Польше уже убивали пациентов психиатрических лечебниц – в основном выстрелами, но кое‐где и кустарными методами, газом. Особенно Гитлер хотел избавиться от таких, как Бук и Шребер, а в какой‐то момент – и от таких, как я, кому ставили диагноз «шизофрения».

Распоряжение Гитлера сохранилось: несколько строк расплывчатой машинописи на личном бланке – только его имя со свастикой и нацистским орлом.

Акции эвтаназии унесли жизни около двухсот тысяч человек в пределах рейха и примерно трехсот тысяч с учетом оккупированных территорий. В эту цифру входят от пяти до десяти тысяч детей. Эвтаназия убивала в основном не евреев, но именно она запустила и нормализовала практику целенаправленного уничтожения представителей этой национальности. По крайней мере один ребенок был умерщвлен уже после освобождения Германии от нацистов.

Как выразился один историк, до «окончательного решения[24]» «Гиммлер отдал массовые убийства «на аутсорс» отделу эвтаназии».

Я зафиксирую здесь мысль, которую впервые сформулировал для меня историк Кэмерон Манро, руководитель берлинской ассоциации «Тиргартенштрассе 4»: не существует условий, которые в полной мере ограничивали бы все более расширяющееся поле для нацистской эвтаназии. Она началась с детей, затем переросла во много более обширную, «взрослую» «Т‐4». Этот термин в первую очередь относится к убийствам в психиатрических заведениях. После «Т‐4» последовала «дикая эвтаназия», а посреди всего этого – подакция 14f13, которая привела врачей «Т‐4» в концлагеря. В оккупированных странах продолжались убийства психиатрических пациентов карательными мобильными формированиями Einsatzgruppen, «айнзацгруппами» или «оперативными отрядами». В 1944 году началась акция Брандта, жертвами которой, среди прочих, стали немецкие женщины, находившиеся в состоянии контузии после бомбардировок. Эта акция стала вторым разом, когда нацистская эвтаназия могла забрать жизнь Бук.

Эти программы часто наслаивались друг на друга – и по времени, и по тому, как историки распределяют между ними убитых. Английское определение euthanasia, означающее «добрую смерть», – ложь. В немецких документах значилось Euthanasie, но куда чаще, чем это принято у англоязычных историков – Desinfektion («дезинфекция») и просто Tod («смерть»). Центры убийств в психиатрических учреждениях по‐немецки назывались Tötungsanstalt – буквально «учреждение для убийства». На английский это обычно передают как euthanasia center (центр эвтаназии). Деликатность, которой не было в оригинале.

Пациентов лечебниц морили голодом и избавлялись от них иными способами задолго до «Т-4». Директор Зонненштайна Пауль Ниче энергично «вычищал» более слабых пациентов еще до того, как возглавил программу в Берлине. Во время всеобщего дефицита времен Первой мировой в немецких медицинских учреждениях многие умирали, и врачам приходилось решать, кому достанутся важные ресурсы вроде еды. В 1938‐м, за год до приказа Гитлера, руководитель государственных лечебниц в Гессен‐Нассау Фриц Бернотат дал совет директорам учреждений, жалующимся на их переполненность: «Если у вас слишком много пациентов, просто забейте их насмерть – и место появится».

Бук назвала свою пьесу «Трагедия эвтаназии». Это и трагедия, и фарс. Она написала ее в 1969‐м, к тридцатой годовщине начала медицинских убийств. Занавес открывается: на сцене конферансье в немецком карнавальном колпаке, с большим колоколом в руках. Колпак, как у шута, – цветные тканые пики с кисточками. В колокол когда‐то звонили на немецких карнавалах, чтобы отгонять злых духов.

«Видите мой карнавальный колпак? Вот зачем я его надел!» Конферансье достает из кармана листок. «Как весело убивали избранных, – читает он, – как автобусы везли их чередой, почти без пауз, с пестрыми карнавальными колпаками на головах и под аккомпанемент оркестра – на истребление в саксонский Зонненштайн».

Детская «программа» началась с младенца, вошедшего в историю как Малыш К. Он родился слепым, без одной ноги и с недостающей частью руки. Родители называли его «уродом». И они были не из тех, кто стыдливо отводит глаза, как родители из опроса добродушного Эвальда Мельцера, желавшие, чтобы врачи избавили их от детей‐инвалидов, лишь бы самим об этом не знать. В 1939 году родители К. подали ходатайство Гитлеру с просьбой позволить им умертвить ребенка. Тот послал к мальчику своего врача Карла Брандта. С благословения Брандта ребенок скончался в возрасте пяти месяцев от смертельной передозировки.

Смерть Малыша К. положила начало программе убийств детей, рожденных с физическими пороками. Под удар попали «имбецилы», право на жизнь которых отвергал Фостер Кеннеди в споре с Каннером; слепые; младенцы вроде Малыша К.; эпилептики. К августу 1939 года врачей и акушерок обязали сообщать об «уродствах» у младенцев, а самих информаторов нередко поощряли. Большинство умирало так же, как Малыш К., в больнице. Применялись сильнодействующие препараты и голод. Вовлеченные в программу больницы создавали убойные подразделения, прикрывая их эвфемизмами вроде «специальных палат» или «детских отделений». Слово «специальный» преследует нацистские программы убийств: Sonderbehandlung – «особое обращение» – означало смерть, Sonderkost – «особое питание» – голод. Нередко лекарства вводили медсестры, порой из религиозных орденов. Часто врачи применяли медленное введение успокоительных, чтобы причиной смерти значилась пневмония, которая развивается при угнетении дыхания.

Нацистское государство официально держало эти программы в секрете. Но население забрасывали пропагандой о «неполноценных» и о пользе их умерщвления. Фильмы, плакаты и газетные материалы заостряли внимание на дороговизне содержания в больницах и даже на якобы желании самих инвалидов умереть. Учреждения устраивали экскурсии. Один из фильмов‐агиток, Dasein ohne Leben, или «Существование без жизни», снимали в Зонненштайне, но так и не выпустили: вскоре программу перевели в лагеря. Закадровый текст читал, среди прочих, Пауль Ниче. Фильм завершался словами: «Лицо несчастного существа, искаженное и измученное неизлечимой душевной болезнью и нечеловеческим существованием, сглаживает мир покойной смерти, которая наконец принесла помощь, избавление».

В школьных учебниках детям предлагали задачи вроде таких: «На строительство психиатрической лечебницы потребовалось 6 миллионов рейхсмарок. Сколько жилых домов по 15 000 рейхсмарок каждый можно было бы построить на эти деньги?» Или: «Содержание душевнобольного стоит 4 рейхсмарки в день, инвалида – 5,5 рейхсмарки, преступника – 3,5 рейхсмарки. В скольких случаях жалованье чиновника едва достигает 4 рейхсмарок в день? Представьте эти цифры».

Один из инспектирующих СС‐офицеров в Эгльфинге сказал, что у входа в учреждение следовало бы поставить пулемет – шутка, которая позабавила директора Германа Пфанмюллера. Он был психиатром и неврологом, «отстраненным» человеком в круглых очках с толстой оправой. Если бы я показала вам его фотографию и сказала, что это один из первых немецких психиатров XX века, вы легко приняли бы его за последователя Фрейда. На деле это был фанатичный национал‐социалист и убежденный сторонник детской эвтаназии. Учитель по имени Людвиг Ленер посетил учреждение Эгльфинг-Хаар и позже показал в суде: Пфанмюллер хвастался «естественными» методами умерщвления голодом, поднимал костлявого ребенка «как зайца» и предсказывал, что тот умрет через два‐три дня. Ленер описал свое