Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

нынешних хозяевах его дома. Возможно, они живут, утопая в лучах и неге души, и сами не ведают отчего. Или, быть может, слышат далекий рев и осторожно, словно кончиком пальца ноги, прикасаются к безумному времени.

Шребер жил с матерью все то время, пока строился его собственный дом – дом, ставший деянием здравого рассудка, но говорящий на языке безумия. Он бежевый, трехэтажный, с текстурированной отделкой. Три маленьких белых квадрата украшают его фасад и боковые стены, а на крыше дома находится слуховое окно – небольшая надстройка, в которой сделаны три узких прямоугольных окна, создавая своего рода визуальную рифму. Наверху – затейливое окно: белый круг с тремя ромбами стекла. Ноты из оперы «Зигфрид»[18], символизирующие победу Шребера над Гвидо Вебером, уже, увы, исчезли. С его изгибами, желобками и линиями дом выглядел как нотная тетрадь.

Над задней частью дома нависает огромный дуб. Возможно, он рос там и во времена Шребера. Вокруг ворот густо растут остролист, лаванда и колокольчики. Возможно, это далекие потомки цветов, которые высаживал сам Пауль. Я сорвала колокольчики и заложила их между страницами своего блокнота.

В конце своих «Мемуаров» Шребер писал, что голоса не умолкали семь лет. Они не умолкли, не исчезли окончательно и тогда, когда он пересек границу, возвращаясь из Пирны в Дрезден. Как проживал Шребер остаток своей жизни и сколько в тот период было тех «все более безобидных» чудес, что являлись ему в конце пребывания в Зонненштайне, я, разумеется, знать не могу. Но он точно сидел под тем дубом, курил сигары, а к нему нисходили лучи – тонкие и замысловатые, словно ветви, усики и листья. В этом я не сомневаюсь.

Кто скажет, где окончили свое странствие лучи Флексига? Мне нравится думать, что та упоенность души, так ярко звучащая в последних страницах его книги, продолжалась и дальше.

Шребер прожил еще пять спокойных лет в этом районе – до инсульта Сабины, его жены. И его снова вернули в лечебницу. Через три года после смерти Шребера, в 1911‐м, убийство австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда повлекло за собой начало Первой мировой войны – и вместе с ней гибель тысяч пациентов европейских лечебниц. Ресурсы почти иссякли, и тратить их остатки на содержание безумных сочли нецелесообразным. Около половины населения Зонненштайна умерло за все время войны, и с каждым месяцем жертв становилось все больше. Если бы Шребер проиграл свое дело, он умер бы ужасной смертью, будучи при этом в полном и ясном сознании.

Мы с Брюсом долго шли по Фишхаусштрассе, и я словно видела перед собой шагающего судью. Мне казалось, что он снова отрастил усы – такие густые, что их можно было различить даже со спины, видные даже сзади. Шребер шел бы медленно, с какой‐то сосредоточенной целеустремленностью, иногда в сопровождении Фридолины, их с Сабиной приемной дочери. Птицы продолжали бы говорить с ним, и, возможно, он продолжал бы кричать что‐то солнцу. За стенами лечебницы все это могло показаться обычным чудачеством или просто недовольством погодой.

Когда мы вернулись к машине, Брюс включил на телефоне пассаж из оперы «Зигфрид». В тот же миг из блокнота на мою руку выполз толстый шмель: он прятался где‐то в глубине цветка. Мы с ним будто сотворили крохотное чудо – я не раздавила его, а он не ужалил меня. Шмель исполнил по‐шреберовски стремительное бегство – тут же вылетел в окно. А когда мы поехали обратно в Пирну, над нами снова сгустились тучи. «Что ж, закономерно, – сказала я Брюсу, – Шребер дарит озарение у дома своего освобождения, а по пути к Зонненштайну забирает его обратно».

Дом Шребера стоит примерно в трех километрах от центра Дрездена, и значит, большая часть его мира превратилась в пепел во время той страшной бомбардировки. Не видел ли и этого Шребер в своем безумном эпизоде? Смрад огня, дьявольский пепел?

Во время обжалования своей изоляции Шребер получил разрешение покидать лечебницу для небольших прогулок. Он ходил рядом с Ам Марктом – так же, как и я. Там, на площади, стоит фонтан с металлической скульптурной группой: корабль, на борту которого – знаменитые местные жители. Один в цилиндре, другой трубит в тромбон, третий держится за борт. Я не помню, кто именно эти люди, и в сети сведений о них не нашла. Задумывался ли Пауль тогда, что и его могут высечь на том корабле? Ведь в те годы он ожидал, что его «Мемуары» станут предметом широкого изучения, и так и случилось. Правда, то, что книгу изучают как сочинение безумца, могло бы его огорчить – а могло и оставить равнодушным. На судебном заседании Вебер утверждал, что, если Шребера освободить или позволить опубликовать его книгу, люди сочтут его помешанным. Шребер невозмутимо ответил: «Они и так уже считают».

В конце своей книги Шребер пишет: «Все это, верю я, могу предсказать в недалеком будущем: что еще при жизни мне будет дано вкусить то блаженство, которое другим людям достается лишь после смерти». Время безумства и было его блаженством.

Во время прогулок Шребер начал плавать в Эльбе. Порой в глубине реки его словно настигало чудо – внезапный частичный паралич той или иной части тела. По его словам, страха он не испытывал: чудо ограничивалось лишь одной областью, а он был сильным пловцом. Во время одного из таких «эльбских чудес» его охватила дрожь, он стал задыхаться, на берег выбрался на плавучем бревне. И все же он продолжил плавать в реке, хотя признавался, что испытывал «странное чувство: знать, что чудо может обрушиться на меня в любую минуту». Возможно, это было притчей о его жизни после Зонненштайна. Подобно мне, он был не столько человеком, который не страдает от галлюцинаций, сколько тем, кто перестал уделять им слишком много внимания.

Эльбу мы увидели впервые, когда навигатор повел нашу машину по велосипедной дорожке вдоль реки – еще одна вспышка хаоса в этой и без того хаотичной поездке, или, если угодно, безумное время, притворившееся временем здравым. Мы направлялись к дому Шребера, но на навигатор вдруг «снизошло озарение» – и это было уже больше, чем шутка. В телефонах и у меня, и у Брюса, в разных странах, один и тот же гулкий голос упрямо тащил нас на людные площади, заставлял сворачивать на односторонние улицы против движения. Имея все верные данные, «лучи» навигатора уводили нас не в тот город. В Дрезден мы попали, лишь следуя дорожным указателям. Мы так и не нашли своего спасительного «бревна» и послушно следовали за этим голосом, надеясь, что чудо само собьется. А у реки немецкие велосипедисты орали и трясли кулаками, пока мы не выбрались с