Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

немецкой звучности. Слова пробивались сквозь смысловую оболочку и делались прозрачны на слух. Само немецкое wort, «слово», было спето тетрахордом, или четырехзвучием – динамической энергией, ведомой силой, которая звучала как «колеблющиеся волны».

В этом нейроотличном брожении, этом восприимчивом состоянии, Бук отправилась на выставку и увидела скульптуру Родена, изображающую Иоанна Крестителя. Судя по ее описанию, она никогда раньше не видела работ Родена. По возвращении домой Доротею охватила целая серия видений – «озарений», – которые длились неделю.

Признаться честно, пересказ видений Бук, как и в случае со Шребером, не способен передать их глубину и суть. Я настоятельно рекомендую вам прочитать ее книгу. Озарения раскрывали фундаментальные формы и структурные истины, от внутреннего строения цветка до языка и космоса. Первый день начался со структурных итераций листьев и растений, с прозрением их «статичных и динамичных элементов». Следующим утром Бук проснулась, чувствуя импульс нарисовать стопу. Делая наброски, она открыла итеративные паттерны тела – способ изображения, при котором стопа, повернутая на бок, содержала, например, образ торса. Так ей открылось «видение структурных законов человеческого тела», которых она не изучала в академии. Ее «импульсы» достраивали то, что не могло дать художественное образование.

По мере того, как Бук испытывала озарения, она видела всю жизнь, движущуюся в вихре статичных и динамичных элементов, как «фуга Баха». Наполненная этими прозрениями, она изучала все, что попадалось под руку: музыку Баха, сирень, скульптуру Родена, галактики. На седьмое утро у нее было видение «структуры вселенной», следующей «тому же ритму прогрессирующего развития и порядка». От самых маленьких до самых больших вещей вокруг нее; Бук находила развитие через расширение, сокращение и вращение: «великое центральное кружащееся МЫ».

У Бук также было видение человеческих действий, разрушающих климат через холод, и планеты, «озеленяющей» себя. Она писала предупреждающие письма профессору, о котором переживала, и сестре, предлагая запастись сухим пайком. Ее сестра попросила агентство здравоохранения проверить Бук. Вместо проверки к ней направили двух полицейских и врача, чтобы выдворить Доротею из ее дома.

Бук оказалась в очередном мрачном учреждении. Ее накачали седативными препаратами и оставили в одиночестве. В месте инъекции появилась сыпь, и Доротею перевели на успокоительные в форме таблеток, которые она облизывала и выбрасывала. То, что оказалось значимым во время этого заключения, не имело никакого отношения к самому учреждению. Бук и семь других пациенток начали собираться каждый день, чтобы вместе обсуждать свои психозы. Они могли свободно говорить часами напролет. Никому не было до них дела. Так же, как Шребер мог думать и писать, пока Гвидо Вебер не обращал на него никакого внимания. Опытные переживающие помогали новичкам. Женщины росли в осмыслении этих видений – для себя и друг для друга – и открывали образы, общие для их «племени». Об этом процессе речь пойдет дальше в книге, но именно эти беседы стали зерном «триалога» и семинаров Бук по психозу.

После освобождения из лечебницы, уже дома, Бук снова пережила психотическое видение. Она называла это «серией разорванных воспоминаний».

То были видения пережитого детства, фантастические, но и исцеляющие. Отец Доротеи путешествовал на другие планеты, как когда‐то уходил на войну. Время от времени он брал ее с собой и показывал «прозрачные карты» галактики. Возвращаясь из космоса, Герман Бук мастерил музыкальные шкатулки и строил карусели. Он передал своей дочери маленького ягненка, и они расстались. Когда Герман вернулся, он превратился в психотерапевта. «Теперь я знала, что все было игрой или психотерапией, – писала Бук, – но это не отменяло исцеляющего эффекта ощущения наполненного любовью детства».

О Доротее Бук не существует отдельной биографии, а ее книга лишь недавно была переведена на английский и другие языки. О Шребере, кроме его собственных мыслей, известно еще меньше. Бук теряется в чистом отсутствии. Эксперты по программе эвтаназии, с которыми я общалась, никогда о ней не слышали. На островке Вангероге площадью около восьми квадратных километров в 2022 году никто из моих собеседников о ней не знал. Свидетельство Бук – в ее книге, группах, которые она создавала, акциях протеста, ее многочисленных письмах.

Бук пишет, что под руководством ее «импульсов» символ стал доминирующим инструментом смысла. Этот вид смысла превосходит символ как ментальную концепцию и становится способом, которым человек живет в мире, постигает его, как люди обычно постигают окружение через зрение, слух и прикосновение. Миф – это не повествование из какой‐то параллельной человеческой истории, а главная история – та, в которой переживающий танцует с веточкой вербы в руке. Или отцы возвращаются из космоса.

Это мир Бук и Шребера – и мой, – и он абсолютно реален, существует ли в нем одно сознание или многие. Как Юнг, Бук связывает психоз с бессознательным и со сном: «прорывы» бессознательного, проникающие в бодрствующую мысль. В отличие от Юнга, Бук, говоря о прорыве бессознательного, учитывает телесные реалии, вплоть до опыта ожогов. Этот существующий мир не подчинен обычному языку или требованиям обычной жизни. Находить его странным значит просто не знать его. Этот мир столь же реален, как любой другой, и, добавлю от себя, он часто гораздо добрее.

У меня есть скульптура работы Доротеи Бук. Она маленькая, около восемнадцати сантиметров в высоту и ширину. Отлитая в грубой бронзе, мать склоняется над ребенком, сидящим у нее на колене. Одна рука перетекает в руку ребенка, другая поднимается в знаке, который мог бы быть предупреждением или благословением. Тело матери отклонено назад, образуя полость. Оба лица лишь намечены, но каждое из них меняется, стоит лишь покрутить фигуру в руках – то смотрит прямо на зрителя, то уходит в наклон.

Отлили скульптуру в бронзе мне в одной из немногих литейных мастерских, где еще сохранилась форма Бук. Поиски увенчались успехом лишь спустя несколько лет тупиковых переписок и хождения по бесполезным ссылкам. Как и ее история, слишком многое из творений Бук было утрачено. Моя бронзовая фигурка – восьмой отлив с этой формы, но другие могли уже и не сохраниться. Две статуи Бук выставлены в Германии, по одной – в Гамбурге и Берлине. У кого‐то из ее друзей тоже хранятся работы. Ничего больше я не нашла.

Эта бронзовая статуэтка неописуемо важна для меня. Иногда я кладу на нее белые перчатки моей бабушки или окаменелости с отпечатками листьев, которые нашла на сланцевом утесе. Мне неведомо, относится ли эта фигурка к числу тех, что Бук создавала в состоянии психоза. В ней чувствуется та же намеченная, изменчивая природа этого состояния. Я знаю, что в том нейроотличном, безумном «брожении» Бук путешествовала, чтобы найти Родена, чтобы вернуть этот образ в наш мир. Она вылепила эту выхолощенную мать, чтобы рассказать историю