Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

она столкнулась с медицинским осмотром. Девушка прекрасно справилась с академическими испытаниями. Единственный экзамен, которого она боялась, был медицинским. Врач мог найти шрам от стерилизации, который в то время и в ее возрасте означал приговор Суда наследственного здоровья. К счастью, осмотр закончился на уровне талии.

Бук рисовала с натуры и опиралась на этот опыт в скульптуре. Она примкнула к дружному сообществу и жертвовала временем занятий, чтобы вместе с товарищами помогать местным семьям с детьми, на чью долю выпала война. Как художница она процветала. Но война никого не обошла стороной. Бомбы сыпались на города, и кровопролитные столкновения вроде Сталинградской битвы забирали жизни все большего количества мужчин. Многие немцы остались без крова. Сверстник и бывший солдат сказал Бук, что Иисус был неправ, умерев в тридцать три – Ему нужно было показать нам, людям, что может вынести более долгую жизнь. Была и смерть, которая глубоко потрясла Доротею: композитор, которым она восхищалась, Йохен Клеппер, покончил с собой. Он ушел из жизни вместе с женой‐еврейкой, чтобы избежать депортации в лагеря.

В 1943 году близкая подруга Бук объявила о предстоящем замужестве, спровоцировав третий срыв. Кризис оказался и духовным, и личным: стерилизация, по ощущениям самой Доротеи, лишила ее шанса на физическую близость. Она подвергала сомнению Иисуса и суд – в мире, где судят так плохо. Психоз, центральный опыт ее жизни, оставался табу даже в семейном кругу.

«И снова, – писала Бук, – психоз освободил меня от изоляции. Снова вырвалось чувство тайных, непостижимых связей, которые я не испытывала в нормальном состоянии».

Вспомнив о прежнем намерении, Доротея брела и, на ходу решившись, прыгнула в реку Майн. Она тут же вынырнула из воды и с трудом добралась до берега. Кто‐то заметил ее, и скорая помощь сразу увезла девушку в психиатрическое отделение университета Гете.

Клиникой управлял необыкновенный врач Карл Клейст, но Бук редко с ним сталкивалась. Клейст больше тяготел к неврологии, отдавая предпочтение физикальному подходу Вебера и Флексига[16]. Но душа у него была совершенно иной. Он отказывался от антисемитизма и медицинского убийства, продолжая лечить пациентов‐евреев и работать с еврейскими коллегами на протяжении всего пребывания нацистов у власти. Клейст открыто критиковал программы эвтаназии и, чтобы спасти пациентов, не ставил им диагноз шизофрении – как на удивление затем стали делать и Бодельшвинг со своим главным врачом. Другие психиатры тоже отказывались участвовать в эвтаназии – и им, и Карлу все сошло с рук.

Я должна благодарить Клейста за уточнение моего официального статуса. Крепелин назвал расстройство маниакально‐депрессивным, но Клейст пересмотрел синдром и переименовал его в биполярный – zweipolig. Изучая расстройство, он уделял больше внимания, чем Крепелин, его циклической природе: переопределение психоза означало спасение пациентов от смертного приговора, который следовал за словом «шизофрения». Биполярные пациенты были приоритетной мишенью для стерилизации, но все же не для эвтаназии. Я не могу не верить, что такое спасение было для Клейста движущей силой. Диагноз Бук исправили на «биполярное расстройство», но она с этим решением так и не согласилась, не приняла его. Странно думать, что без нацистской эвтаназии этот диагноз не существовал бы, и в моих медицинских картах такого слова могло просто не быть.

Дикая или децентрализованная эвтаназия в 1943 году была в полном разгаре, поэтому прыжок Доротеи в Майн легко мог бы закончить ее жизнь и совсем не так, как она планировала. С Клейстом она почти не пересекалась, но местные медсестры казались ей дружелюбными. Пациентов ставили набивать тюфяки конским волосом – занятие скорее про ликвидацию дефицита, чем про трудотерапию.

Месяц спустя Бук начала инсулиновую коматозную терапию, тогда считавшуюся перспективным лечением. В течение четырех недель ей каждое утро делали инсулиновые инъекции: «На несколько часов мы слабели, покрывались потом и становились беспокойными. Я была так слаба, что могла лишь мотать головой с одной стороны подушки на другую, пока, наконец, не впадала в кому. Каждый раз – будто медленная смерть». В психиатрии инсулин больше не используется, хотя поэт Сильвия Плат проходила подобную терапию в 1950‐х. Его изнуряющее действие, верила Бук, делало невозможным исцеление от кризисов, которые привели к ее госпитализации:

«Вся “нормальность” уходила из головы вместе с “психотикой”. Но я не хотела забывать свои переживания ни при каких обстоятельствах. Ежедневная бессознательность все больше затрудняла этот процесс. Инстинкт, однажды высвободившийся, становился все слабее. А ведь в этом и был смысл процедуры. Но это не имеет ничего общего с исцелением. Чтобы исцелиться, нужно понять и обработать то, что ты испытал».

Следующий эпизод у Бук произошел только через три года, этот интервал она приписывала именно подавлению, вызванному инсулином. И снова видела в этом неспособность медицины услышать, что ей было нужно. «Я едва ли могла считать себя дилетантом, – писала она. – Я слишком осознанно проживала предыдущие свои психозы. И знала их духовные предыстории».

Одна молодая женщина, получившая инсулин в Ильтене, плохо отреагировала и стала сильно дезориентированной. Врач заметил, что «ей стало слишком плохо». Его комментарий удивил Доротею: прежде она не слышала, чтобы врачи хоть как‐то проявляли заботу или беспокоились о состоянии их подопечных. Пожилая пациентка шепнула ей по секрету, что ту девушку отправят в Айхберг и там уморят голодом. Бук не хотела этому верить, но два десятилетия спустя узнала, что ровно так все и случилось. Как подобные вещи могли происходить под руководством Клейста, чье сопротивление было буквально задокументировано, не знаю. Однако известно, что его часто не было в клинике, а инспекторы регулярно приходили с проверками. Возможно, та женщина просто видела схожие ситуации в других местах и решила, что здесь будет так же.

К моменту четвертого срыва Бук в 1946 году жизнь большинства немцев уже напоминала выживание. В 1944 году Доротея осталась жива после бомбардировки.

Когда она сидела за столом в убежище вместе с матерью и тетей, ее подруга внезапно попросила поменяться с ней местами. Бомба попала ровно в то место, где сидела подруга. Пробираясь среди обломков в полной темноте, Доротея с трудом смогла выбраться наружу. Германия голодала. Семья Бук отчаянно пыталась найти в земле остатки картофеля, а обедать часто приходилось собранной крапивой. Страну наводнили беженцы – пятнадцать миллионов немцев остались без крова. Бук распускала свитера, чтобы вязать детские пальто и штаны из шерсти. Однажды ночью у нее было видение Мольта, серого и несчастного. Позже оказалось, что его взяли в плен солдаты.

Искусство по‐прежнему занимало Бук больше всего остального, и в 1946 году она оказалась на выставке «освобожденного искусства»: там были работы художников, названных «вырожденцами» и запрещенных нацистским режимом. Среди них оказались акварели Эмиля Нольде, которые так любила Доротея. На выставке присутствовало много