Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

молодежи, и Бук позже писала: «Мы часами сидели перед картинами на полу и никак не могли наглядеться». Но повседневная жизнь была далека от искусства. Бук жила, стараясь ничем не выдавать себя: страна была полна соучастников медицинских убийств. Непосредственным толчком к четвертому психотическому эпизоду стала, казалось бы, будничная ситуация – мать Доротеи попросила ее выйти из кабинета дантиста, с которым хотела обсудить безопасность предстоящей операции: во время лечения зубов Бук могло стать плохо. Девушка почувствовала, как напряжение всех этих лет переполняет ее, и унизительные рассуждения матери стали для нее последней каплей.

Как и прежде, Бук ощутила, будто инстинкты рвутся изнутри, импульсы берут верх над разумом. Сначала она неустанно вязала детскую одежду, бездумно следуя за движениями рук – так же, по наитию, она когда‐то готовила.

Затем, оставив рукоделие, Бук села на поезд в город Минден, хотя ничего конкретного она там не искала. Чувствуя силу мифа и «старой магии», она схватила ветки вербы и бежала через лес, распевая песни. После Бук прошла много миль до города, где когда‐то жил Мольт. Она спала на железнодорожной станции, переполненной беженцами, а перед сном делала наброски их портретов. Вскоре Доротея оказалась в больнице города Гютерсло.

Психиатр по имени Герман Симон основал в Гютерсло отделение для душевнобольных, но к 1946 году ушел оттуда. Симон был пионером активной терапии. Наряду с отсутствием диалога между врачом и пациентом Бук часто критиковала навязанный психиатрическими больницами оцепенелый покой. В своей книге она поделилась, что терапия Симона могла бы привести к успеху и отвела бы от нее угрозу эвтаназии. «Если бы трудовую терапию Германа Симона приняли за правило во всех учреждениях, вопрос об “иждивенцах” не стоял бы вовсе», – писала она. Бук не знала, что, несмотря на некоторые просвещенные идеи, Симон горячо поддерживал «расовую гигиену». Как и один из его поклонников, директор Программы «Т-4» Пауль Ниче.

В Гютерсло новой блестящей терапией для пациентов был шоковый метод. На третьей процедуре Бук сильно прикусила язык и истязания прекратили. Но они успели повлиять на ее память. В остальном медикаменты использовали щадящие, а атмосфера была «жизнерадостной». Кормили по‐прежнему плохо, а тот редкий случай, когда пациентов угостили несколькими ягодками клубники, даже удостоился записи в мемуарах Бук. В Гютерсло по‐прежнему придерживались активной терапии Симона, границы которой незаметно растворялись в мире хронической нужды и скудных ресурсов. Доротея занималась тем, что разрезала старые бумажные конверты и склеивала их в большие листы. Потом гладила белье. Пациентам даже выплачивали долю заработанных ими денег. Но общее позитивное впечатление снова омрачилось тем, что Бук узнала позже. Более тысячи обитателей Гютерсло попали в программу эвтаназии. Директор к тому времени уже сменился, но кто‐то из «жизнерадостных» медсестер, работавших там во время пребывания Доротеи, наверняка участвовал в подготовке и сборах обреченных пациентов.

У истории этой лечебницы есть послесловие: в 1986 году журналисты Уве Хайткамп и Михаэль Херль проникли в учреждение, замаскировавшись под пациентов. Условия, как оказалось, были как в больницах, которые с разгромом освободил Филипп Пинель в начале XVIII века. Из записей Хайткампа: «Лежу в восстановительной палате, где, помимо моей, стоит еще пятнадцать коек. Все обитатели этого огромного стеклянного вольера дремлют под действием психотропных препаратов… Насилие здесь – обычное дело. Например, тебя могут привязать голым к кровати. Из тридцати двух пациентов из моей палаты двоих наказывали подобным образом ежедневно».

После трех месяцев в Гютерсло Бук отправилась в открытую палату в Бетеле – нечто среднее между стационаром и пансионом. Она оказалась там как «переходный» пациент, но осталась: ей больше негде было жить. По прибытии у нее сохранялись психотические симптомы, но они «сыграли свою партию» и ушли сами, без лечения, подтверждая собственные прозрения Бук о психозе.

Позже Доротея продолжила заниматься искусством и даже выплачивала Бетелю часть своих заработков. В то время в лечебнице находились два пациента, встречи с которыми поразили Бук.

Одна из них, диаконисса, в приступе психоза начинала говорить по‐французски, хотя в жизни языка не знала. Другая женщина, медсестра, жила в нескончаемом страхе галлюцинаций. Бук писала, что эта медсестра стала одной из немногих пациенток, встретившихся на ее пути, «чьи страдания были вызваны исключительно (выделение мое) психотическими переживаниями».

Она писала далее: «У меня сложилось впечатление, что именно страх неотвратимого рока превращал ее жизнь в пытку и бесконечное мучение». Профессиональная квалификация медсестры спровоцировала «безумие страха перед безумием».

Бук продолжила лепить скульптуры матерей с детьми. В этих образах запечатлелась сила «импульсов», которые направляли ее психотические эпизоды:

Ребенок отваживается на первые шаги из ощущения безопасности, созданного матерью, которая стоит как темная пустота позади и осторожно ведет его за руки. «Этой скульптуре место в часовне», – сказал наш учитель, когда впервые увидел мою работу… То, что учитель предложил поместить эту несвященную скульптуру в священное пространство, было именно тем, что я хотела выразить. Я сама чувствовала себя ребенком, ведомой незримой рукой». Полая и согнутая мать, писала Бук, держит ребенка так же, как психотические видения держали ее.

Срыв, который привел Бук к пятому и последнему психотическому эпизоду, ознаменовал конец ее занятий живописью, особенно работы с живой моделью. В 1959 году академия отклонила ее просьбу продлить пребывание и взять больше классов, и больше всего повлияло на нее отсутствие живой модели. Бук сосредоточилась на женских фигурах и чувствовала застой в творческом процессе – той единственной возможности, что осталась после стерилизации. А также единственном способе, которым она могла говорить о центральных для нее переживаниях.

В отличие от других срывов, большую часть этого эпизода Бук провела вне больницы. Полагаю, этому способствовали ее открытость и дар переживать психоз «сознательно». Она писала: «Неустойчивая и с поколебленной уверенностью в том, кем была, я, по‐видимому, нуждалась во внутренней безопасности, которую получала через импульсы из бессознательного. Поначалу слабые, они все же вернули мне чувство целостности, и все разрешилось, казалось, само собой».

Импульсы взяли верх над искусством: руки Доротеи двигались по наитию, и она завершила трудный заказ за четыре дня. Элементарный язык «извергся» из нее. Это был не заданный раз и навсегда строй, а язык, который менялся в ответ на предмет описания: набор звуков для одного дерева отражал его уникальность и отличался от звуков для другого. Те, кто слышал, как Бук говорит на этом наречии, улавливали в нем родные языки: греческий, латышский. Сама Доротея сравнивала этот феномен со случаем диакониссы и ее психотической способностью говорить на французском. Она говорила на этом языке, который давался ей легче, чем немецкий, до самой смерти.

Элементарный язык открыл Бук иные глубины