Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Глава 5

Лирическое время. С Бук и Шребером

В 2022 году я погрузила пальцы рук и ног в илистый берег крошечного острова Вангероге. Его запах напоминал детство: болотистая жижа, источающая одновременно разложение и новую жизнь. Сначала этот запах отталкивает, но ты жаждешь ощутить его снова. Я видела, полагаю, приливное русло, которое чудесным образом пересохло и поцарапало колени Бук ракушками. Поблизости возвышалась нацистская башня, при жизни Доротеи служившая маяком. Я стояла перед домом Шребера, который он возвел после освобождения, – подобным музыке. Я касалась старых, покрытых вмятинами металлических столбов – тех самых, на которые опирались руки Шребера, когда он входил и выходил.

Я воображаю, что он, как и я на его месте, ласково проводил рукой по воротам, отправляясь и всюду, и в никуда лишь затем, чтобы убедиться, что может.

Впервые я отправилась в Германию в 2017 году во время изучения программы эвтаназии. В 2019 году, когда мое собственное ментальное здоровье пошатнулось, я узнала о Доротее Бук и возобновила дружбу с Паулем Шребером. К началу 2020 года я уже была готова отправиться на поиски моих безумных собратьев. У меня был грант на поездку в Германию. Но в марте того же года мир обрушился. Границы Германии захлопнулись, и ни с кем из тех, кто был мне интересен, я встретиться не могла. Мой грант истек. Моя жизнь – и жизнь каждого – стала чрезвычайно узкой и специфичной. Был ли йогурт в продуктовом магазине, корм для кошек? Стоило ли просить мою невестку из Южной Каролины выслать нам туалетную бумагу? А ведь она уже была готова это сделать. Первые маски нам передала старшеклассница из Сиэтла, которая сшила их из фильтров для пылесоса. О ней мне сказала подруга – вполголоса.

Когда мир вновь распахнул свои двери, я съездила в Германию дважды, весной и осенью 2022 года. Маршрут был следующим: Пирна, Зонненштайн – дом Шребера в Дрездене – Вангероге – садовый домик Бук в Гамбурге. Я встретила друзей и соратников Бук: Фрица Бремера, Томаса Бока, Габриэле Хойер. Осенью в путешествии меня сопровождало инвалидное кресло, обезболивающие и синяя складная трость по имени Большой Алекс – это было название модели от производителя, но я охотно стала использовать его. Артрит внезапно подкосил оба моих колена. По возвращении домой мне заменили оба сустава.

Сейчас я рассказываю об этом в здравом рассудке. Но, впадая в безумие, я переношусь в Дрезден, в дом Шребера на Ангеликаштрассе, или оказываюсь на островке Вангероге, где жила Бук. Время перестает для меня существовать.

Лирика поэзии приостанавливает ход времени, в то время как повествование существует внутри временного потока и движется от одного события истории к другому.

В повествовании об Одиссее герой уходит из Трои, блуждает по островам и в конце концов возвращается на Итаку – раз, два, три. Лирика Эмили Дикинсон[17]: «Надежда – нечто с перьями / на жердочке в душе», – не происходит, скажем, во вторник и не имеет конца. Безумие разворачивается в лирическом времени. Когда двери лифта закрываются у меня перед глазами, я снова оказываюсь в городе Мейконе, в том самом лифте, что так сильно напугал меня. И так происходит каждый раз, в каждом лифте.

Мои поездки в Германию происходили в промежутке между здравым и безумным периодами. Самолеты садились в аэропорту. Мы забирали арендованные машины часам к трем, выбирая полуденный, а не утренний паром. И вдруг я снова становилась ребенком, а Доротея Бук – подростком, и мы вместе шли по грязи. Я проезжала по улицам Пирны на пассажирском сиденье арендованной машины и могла ощутить, что я – Пауль Шребер. Здания XVIII столетия и маленькая временная ярмарка с будками и каруселью казались мимолетной импровизацией. Эта мысль ощущалась не бредовой, но вполне реальной.

Мы прибыли в Германию на поезде из Праги в Дрезден, взяли в прокат машину. Наше путешествие началось в Англии, где было не по сезону холодно и лил нескончаемый дождь. Ливень преследовал нас и в Праге, и в Германии. У поезда выяснилось, что программа не может найти, где наши места, и мы несколько часов стояли, опираясь на чемоданы в узком коридоре. Багаж промок, мы тоже.

В Пирну мы добрались по извилистым улочкам, через старую рыночную площадь, на которой стояла средневековая церковь и примыкающие к ней здания, бывшие жилые дома. Здания украшали крутые красные рифленые крыши, слуховые окна, цветочные ящики и множество декоративных завитков. На подоконниках нашего отеля на площади Ам Маркт росли лаванда и пилея. Из‐под кисти итальянского художника Каналетто вышло одиннадцать картин Пирны в 1750‐х годах, и центр с тех пор почти не изменился – картины могли в равной степени служить как украшением, так и картой, по которой можно было легко найти дорогу к ближайшей кофейне. В том месте, где мужчина склонился над лошадью, нужно повернуть налево. Каналетто написал несколько видов Зонненштайна: один с берега Эльбы, где человек плывет на странной плоской лодке, а замок двусмысленно занимает большую часть горизонта. Ам Маркт вымощена булыжником, украшена большим резным фонтаном.

О своих поездках в Зонненштайн и те его места, где вершились убийства, я рассказываю в десятой главе «Неведомые пути, начертанные иероглифами». Этой весной я приехала в Саксонию и ради Шребера. Мы с мужем Брюсом проехали почти двадцать пять километров от Пирны до его дома – того самого, что он возвел, выйдя из Зонненштайна. Я ввела в навигатор адрес, который Цви Лотан отправил мне по электронной почте, и мы отправились на Ангеликаштрассе, в Дрезден. Когда с автобана нам открылся силуэт города, мы увидели величественный мираж. Многие из светлых, затейливо украшенных зданий – королевские покои, церковь Фрауэнкирхе с ее куполом, – были уничтожены страшной бомбардировкой 1945 года и воздвигнуты заново. На это ушли годы, и, хотя барочные постройки отличает изысканная добротность, в них есть некая зыбкость, словно они не совсем реальны.

Ливень не прекращался и в Пирне, но, когда мы доехали до Дрездена, воздух потеплел градусов на десять или даже больше и на небе показалось солнце. То же самое солнце, на которое, по утверждению директора Зонненштайна Гвидо Вебера, стоял и кричал Шребер.

Улица Шребера – тихая, жилая, с большими респектабельными домами – пролегает между Фишхаусштрассе («Улицей Рыбного дома») и Клараштрассе, в квартале, которого не коснулся пожар. Эта зеленая широкая улица не имеет ничего общего с Пирной, где Шребер утратил свою свободу и по крупицам вновь ее возвращал. Дом Шребера до сих пор остается частным владением, и Цви не упомянул, кому он теперь принадлежит. В Зонненштайне мало кто знал о Шребере, и я невольно думаю о