Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

было нельзя: проход был перекрыт. Ближе всего к тому месту я оказалась, сидя в «игрушечном» поезде. А на обратном пути пассажиров было столько, что даже в окно разглядеть отмели мне не удалось. «Так поезд, ставший началом, оказался и завершением дороги, – записала я в дневнике на следующий день. – Тем самым концом, что приходит незаметно, но вдруг превращает воспоминание в нечто кристальное, окончательное. И возвращаешься к нему раз за разом, снова и снова царапаешь память, пытаясь высечь из нее еще хоть крупицу».

Может быть, я и пыталась искать в том воспоминании больше, чем находила, но я действительно ощутила в Вангероге свое детство. Оно отозвалось физически, в икроножных мышцах. Наш берег тоже был покрыт травой, ее длинные острые стебли резали кожу до крови. Я называла ее, хоть и неправильно, «змеиная трава». Здесь тоже использую именно это название, как и в своих ранних дневниках. Я запускала руки в гущу острых стеблей. Шла сквозь заросли шиповника – того самого, с которого когда‐то собирала плоды для бабушкиного варенья. Эти красные шарики с семенами, ягоды, наливаются под цветком так же, как яблоки под яблоневым соцветием. Я вспомнила, как терзали руки колючки, но не ощутила того сильного аромата диких роз, который был куда насыщеннее тепличных в моих видениях. Одну из тех роз – точно без шмеля – я сорвала, чтобы положить ее к Шреберу в свой блокнот.

Наши два бунгало были грубыми, «собранными на коленке», как мы говорили, – построенные дедом в конце безымянной улицы. Чуть дальше стояло еще несколько домов среди камышовых зарослей, проток и редких сосняков. Телефона у нас не было, горячей воды тоже, электричества едва хватало, и дополнительное освещение нам давали керосиновые лампы. Мы жили рядом с бухтой, в конце почти пустой, неосвещенной улицы. Ночью там воцарялась настоящая тьма. Отец и тетя выходили покурить, и их фигуры исчезали вдали, превращаясь в два крошечных огонька, парящих от лица к груди.

Во время войны огни наших бунгало служили истребителям ориентирами: они летели к Атлантике искать подлодки, вражеские. Те подходили так близко, что из них высаживали немецких шпионов прямо в Нью‐Йорке. В нашем же случае ориентиром для пилотов служили живые огоньки.

Осенью 2022 года мы с Брюсом совершили последнюю поездку в Германию – в Гамбург, где Бук прожила почти всю жизнь. Там я встретилась с Томасом Боком, соавтором ее семинаров о психозах, и Фрицем Бремером, основателем небольшого издательства, выпустившего второе издание «Утренней звезды». Оба были близкими друзьями Бук. Я договорилась посмотреть садовый домик, назначив встречу в разумное время с подругой Доротеи, Габриэле Хойер, и нынешними хозяевами.

Томас Бок оказался обаятельным и обходительным и напомнил мне Цви Лотана. Мы говорили о триалоге, и подробнее я упомяну о нем в другой главе. В его манерах чувствовалась легкая немецкая сдержанность, пока не прозвучало имя Доротеи Бук. «Она была моим величайшим учителем», – сказал он, добавив, что иной раз на семинарах о психозах ему бывало неловко из‐за того, что сам он никогда психоза не пережил.

Поскольку колени у меня были совсем плохи, и я либо не вставала с инвалидного кресла, либо передвигалась с опорой на Большого Алекса, Фриц Бремер сам пришел ко мне в гостиницу в гамбургском Альтштадте, то есть в старом городе. Между нами давно уже шла длинная и по тону весьма разнородная переписка по электронной почте. «Я люблю Доротею Бук, расскажите мне о ней, я тоже безумная женщина», – писала я ему. И он ответил: «Дорогая, глубокоуважаемая госпожа Антонетта, я понял вас».

Обращение «Дорогая, глубокоуважаемая…» – простое свидетельство немецкой учтивости, а не особое признание моей безумности.

Фриц оказался совсем не таким, каким я его себе представляла. Длинные волосы с седыми прядями, короткая лохматая борода, доброе, хоть и чуть усталое лицо – он вполне мог бы сойти за профессора в каком‐нибудь университете на Западном побережье. Я опасалась, что мы потратим зря кучу времени, обмениваясь приветствиями с положенными степенями почтительности. Но нет. Мы просто сели в холле и заговорили, лучшего места я не нашла. И, как все в Германии, с кем я говорила о Бук, Фриц спросил, как я о ней узнала и почему она мне так близка – та женщина, которую он звал Теа, отчетливо, с твердым «т». Я всегда отвечала что‐то вроде: «Я нашла ее тогда, когда она была мне нужна», – обычно умалчивая о безумии и его осадке.

Фриц встретил Доротею на одной конференции (мы с ним, разумеется, сразу стали обращаться друг к другу по имени). Он тогда начал издавать журнал и сидел за столом с его первыми номерами. И вдруг рядом с ним оказалась Доротея Бук. Ей было семьдесят. Она спросила, интересуется ли он психиатрией, и, по его словам, выглядела «сильной, крепкой и вместе с тем хрупкой». Он почувствовал ее внутреннюю неотложность и сказал мне: «Я заметил: Доротея Бук ищет союзников в одном определенном конфликте. И понял: она решила, что мы с ней будем заодно». Так и произошло. Фриц признался, что их встречи проходили всегда одинаково. Всякий раз Теа словно ненароком поручала ему какое‐нибудь «задание»: побывать на собрании, написать письмо.

Я задала Фрицу тот же вопрос, что он однажды задал мне: почему для него была так важна Теа.

В деревне, где он вырос, старший брат его лучшего друга уверовал, будто он явление Христа. Уверенность была столь сильна и убедительна, что идее поддался не только его младший брат, но и все друзья. А потом местный священник вместе с полицейскими увез юношу в смирительной рубашке в лечебницу для умалишенных.

Когда Фриц увидел своего друга снова, тот сказал: «До ужаса, до глубины души я был потрясен тем состоянием, в каком мы его нашли». Фриц не стал вдаваться в детали, но увиденное изменило его навсегда. Воспитание на обломках фашизма тоже сделало его не чуждым политике. «Трудно было, – признался он мне, – понять, как этот обыкновенный будничный мир мог сочетаться с теми уродливыми годами национал‐социализма».

Мы с Фрицем тогда занимались еще и передачей авторских прав на «Утреннюю звезду»[21] американскому издательству Punctum, куда я ее пристроила. Наконец, мы простились – с большой теплотой, – и наше общение продолжилось в переписке, где я снова стала «дорогой, глубокоуважаемой госпожой Антонеттой».

На следующий день после встречи с Фрицем я взяла такси и поехала к садовому домику Бук на окраине Гамбурга. Там она прожила с 1960 по 2013 год – дольше, чем где бы то ни было. Она наполнила его цветами. Писем получала много, в основном от людей с похожим опытом