Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

«Ирис из моего заросшего сада», – подписала она однажды. В другой раз: «Ирис с детским лицом».

Весной 1961 года Бук вдруг решила пересадить дельфиниум из одной клумбы в другую. Позднее она называла это «типичным шизофреническим метафорическим поступком», объясняя его тем, что в тот день космонавт Юрий Гагарин совершил полет в космос: по‐немецки дельфиниум называют Rittersporn – «шпора рыцаря». В одном письме она предлагала: чтобы изменить направление психиатрии, каждому из сопротивлявшихся следовало бы подойти к кому‐то из власть имущих, протягивая анютины глазки. В 1960‐е годы в США протестующие пробовали ту же «силу цветов» на полиции и Национальной гвардии – подходили и вставляли маленькие цветы прямо в стволы их оружия.

Я вошла в домик Бук, и меня накрыло дежавю Вангероге: будто вступила в собственную жизнь, только через другую дверь. Снова безумное время. Жилище Бук, спрятанное в конце тропинки за большим домом, напоминало большее из наших двух бунгало: чуть меньше сорока квадратных метров, бежевое, прямоугольное. Мы, дети, спали либо на двухъярусных кроватях, либо рядами на старых раскладушках на веранде. В домике Бук пахло сыростью – запахом моего детского сна. «Утреннюю звезду» она писала за столом в жилой комнате, у окна, откуда открывался вид на ее цветы. Александра Польмайер снимала Бук за этим столом, та улыбалась и говорила: «Даже жалко, что я теперь такая нормальная».

Снаружи сад Доротеи выглядел, как мой в ноябре: многое вытянулось, высохло, клонилось к земле. На ветвях еще держались несколько алых роз. В саду стояли скамейки, а рядом – бюст, будто обломок старой колонны, со спокойным, антично‐греческим женским лицом. Доротея нашла его в подвале, когда въехала, и поставила здесь. Как старый бюст оказался в подвале? Никто не знал. Вот такое чудо, в духе самой Бук.

У дома меня встретила подруга, а впоследствии помощница Бук – Габриэле Хойер. Там же присутствовали и нынешние хозяева, они застали здесь саму Доротею, ее последние годы. Габриэле, как мне показалось, было под семьдесят. Как и я, она опиралась на трость. Она рассказала, что познакомилась с Бук в то время, когда у одного из ее родственников развилась маниакальная депрессия.

Он был против лекарств и искал чего‐то «другого» – и вместе они нашли то, что Хойер с очаровательной точностью назвала «уроком психиатрии у Бук».

По всей видимости, это сработало: вскоре Хойер с Доротеей крепко подружились. У нынешних владельцев трое детей, они приходили к Бук каждый день играть и заниматься рисованием, почти так же, как когда‐то она сама, будучи подростком, играла с детьми на Вангероге.

Весной следующего года мой сад взорвался ирисами – столько я никогда не видела. Сплошь высокие, пурпурные, для меня это образ приоткрытой двери, перед которой расстелен пурпурный ковер.

С побережья Северного моря, с Вангероге, я привезла домой ракушки, песок с одной из любимых Бук дюн, розовый кварц с зелеными вкраплениями. Обрывки лирики. На берегу залива Барнегат, что дыханием ходит в Атлантику и обратно, мы с кузенами собирали такие же обломки: ржавые цепи от буев, покалеченные куклы, уключины, выброшенные в водорослях. Комья серо‐зеленого металла – старые, наверное, еще военные. Так говорили отец и дяди: может, куски подлодки или линкора. Как‐то раз к берегу прибило детеныша акулы, его бросило на волнорез сразу за нашим домом. Врачи называют речь шизофреника «словесной окрошкой», и море говорит на языке безумия – будто по наитию пересаживая дельфиниум из одной клумбы в другую.

Недавно я виделась с братом, и он заговорил о наших бунгало и самолетах. Я сто лет не вспоминала, как те лачуги вдруг оказались «участниками» войны. Маяк на иловых отмелях вроде того, что снесли на Вангероге. Огонек, который заносят на карты для пилотов, – тех, кто знал, а может, и нет, что этот «маяк» всего лишь дом. В одну ночь он гас, потому что кому‐то нужно было заняться машиной. В другую сиял вовсю, потому что бабушка и дети хотели поиграть в «Монополию». Услышав самолет, семья на минуту задирала головы – и тут же возвращалась к своим делам. Всю поездку я ловила себя на мысли: не знали ли Бук и Шребер, в каком‐нибудь безумном времени, что я там.

Глава 6

Если бы все человеческое не обратилось в прах. Нацистская эвтаназия

Программа «Т-4» была, по сути, «медицински контролируемым убийством», и большинство врачей, участвовавших в программе и набравшихся на ней «опыта», затем стали кураторами печально известного «Окончательного решения» – плана уничтожения всех европейских евреев.

Омар С. Хак[22], историк

Это были не эсэсовцы; они пришли из проекта «эвтаназии», привыкли убивать; их держали вместе зимой 1941/42 года, чтобы затем перебросить в лагеря уничтожения. Таков был долгосрочный план нацистского режима. И именно в этом кругу людей привычка убивать сложилась в рамках проекта «эвтаназии».

Альфред Шписс, обвинитель на процессах по Треблинке

В конце 1960‐х, когда Доротея Бук уже не могла полностью отдавать себя визуальному искусству, она стала писать. На машинке «Олимпия» она писала письма, которые адресовала, среди прочих, федеральному канцлеру и парламенту Германии.

Ее машинки не успевали стареть: она их ломала.

«Даже не знаю, сколько я их перебила», – сказала она режиссеру Александре Польмайер. Большая часть ярости, обращенной на несчастные машинки, шла из Зонненштайна – Замка Дьявола, насквозь пропахшего трупами. Никто за всю историю этого места не сказал о нем точнее. Ломая машинки, Бук одновременно писала пьесу.

Официальная программа эвтаназии началась с распоряжения Адольфа Гитлера, также известного как Führer order, единственного приказа о геноциде, который он подписал лично. Краткая записка, составленная в октябре 1939 года, была задним числом датирована сентябрем, чтобы связать ее с началом войны. Многие учреждения уже практиковали стихийную эвтаназию. Формулировки Гитлера мало говорили о том, что нацисты собирались делать, и о том, что уже делали. Приказ об эвтаназии был адресован выездному врачу фюрера Карлу Брандту и Филиппу Боулеру – руководителю его личной канцелярии.

Гитлер поручил Брандту и Боулеру «расширить полномочия некоторых врачей в той мере, чтобы лица, страдающие признанными неизлечимыми заболеваниями, могли – после гуманной, максимально тщательной оценки их состояния – обрести милосердную смерть».

Ключевые слова здесь – «врачи» и «смерть». «Гуманно», «тщательная оценка» и «милосердие» – пустая отделка, вязь на свидетельстве о смерти. В 1935 году Гитлер сказал рейхсляйтеру[23] здравоохранения, что намерен воспользоваться войной как прикрытием, чтобы избавить Германию от психически больных. Он подумывал включить эвтаназию