Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Пауль Ниче из Зонненштайна был старше большинства нацистских врачей – к началу программы эвтаназии ему было шестьдесят три. Лицо у него было вытянутое, чуть печальное, волосы отсутствовали, а на висках виднелись вмятины, словно он только что снял очки со слишком тугими дужками. Еще до «Т-4» Ниче по заданию властей ставил опыты по умерщвлению с помощью препаратов – фенобарбитала и скополамина, родственного кокаину. В лейпцигской лечебнице Дезен Ниче убил шестьдесят человек вскоре после того, как там умер Пауль Шребер. Затем началось создание центров уничтожения, один из которых отстроили в его родной Пирне.

Однако при всей своей работе Ниче жил идеалами, которые никогда не предавал. Быть может, именно они – в каком-то изломанном виде – и подпитывали эту работу. Как и Пиниц, его предшественник в Зонненштайне, Ниче считал себя реформатором: внедрял «новые просвещенные» методы и отказывался от негуманных старых подходов. Руководя лечебницей, он запрещал фиксацию, например, мокрые обмотки, которыми мучили Доротею Бук в Бетеле. Он позволял пациентам двигаться и требовал от медсестер спокойствия и доброжелательности.

Кроме того, Ниче использовал трудотерапию психиатра Германа Симона – фигуры столь же парадоксальной, идеалиста и национал‐социалиста одновременно. Бук писала в «Утренней звезде», что ее лечение было бы лучше, следуй врачи заветам Симона. Сомневаюсь, что она знала: Ниче как раз и следовал им.

Пауль Ниче был сыном психиатра, который ушел из Зонненштайнской лечебницы за год до прибытия туда Пауля Шребера. Судя по реформаторскому пылу сына, Ниче‐старший, вероятно, оказался бы лучшей заменой Гвидо Веберу. Ниче‐младший учился в начальной школе Пирны, позже занимался у Эмиля Крепелина и, без сомнения, унаследовал от «дедули» твердую веру в наследственное вырождение. В эти годы началась и его близкая дружба с Эрнстом Рюдином.

Отчеты о работе Ниче в юности подчеркивают его терпение и добрый нрав. В 1929 году он опубликовал трактат о лечении душевнобольных: о терапии, о необходимости создания доброжелательной атмосферы и человеческого контакта. Ниче служил в Зонненштайне в конце Первой мировой, в пору такого голода, что потерял из‐за него около трети пациентов. В 1928‐м он вернулся в лечебницу, работал вместе с Георгом Ильбергом, а затем сменил его. Позже Ильберг выступит с публичным протестом против «Т-4» – с подробностями, которые он, быть может, услышал от своего бывшего подопечного.

В 1933 году Ниче вступил в НСДАП, и политика партии стала его страстью. Он сотрудничал со стерилизационными судами, подобными тому, что «отобрал» для процедуры Доротею Бук. Он начал морить голодом тех пациентов, от кого не ожидал улучшения, а других умерщвлял препаратами.

Как удержаться в «человеческом континууме»? Идеализм – это не прививка. Образование, даже моральное, – тоже нет. И клятвы «не навреди» не спасают. Национал‐социалистическая привычка не просто к эвфемизмам, а к искажению смысла работает как перевод: «особые», «милосердно умершие», «кофейный газ» – плюсы, означавшие вычитание жизни. «Отбор» – будто речь о прослушивании или кастинге. В языке эти практики создавали бесконечные «лазейки», одна выводила к следующей. А может быть, они создавали иную реальность – не безумную, а болезненно «нормативную», до боли нейротипичную.

У тех, кто совершает такие преступления, нет единой психологии. Некоторые врачи были жестоки, другие искусно вытесняли очевидное. Но многие считали, что занимаются медициной, без того, что теперь зовут «промыванием мозгов»: не было долгих периодов самооправдания перед тем, как примкнуть к «делу», – лишь пара встреч и гора бланков. Большинство из них отшатнулись бы от того, кто просил бы их совершить убийство в любой иной форме. Когда врачи не слушают пациентов, они слышат лишь собственные убеждения. Нас, людей с инвалидностью, выталкивают из «человеческого континуума» тем, что другие видят в пространстве вокруг наших тел и наших умов.

Историк Фредрик Вертам писал:

«Трагедия заключалась в том, что психиатрам вовсе не требовался приказ. Они действовали по собственной воле. Они не приводили в исполнение смертный приговор, вынесенный кем‐то другим. Они сами становились законодателями, устанавливающими правила, по которым решалось, кому надлежит умереть. Они были и палачами, приводившими эти решения в действие или – безо всякого принуждения – отдававшими своих пациентов на умерщвление в другие учреждения; они наблюдали за этим и нередко становились свидетелями медленных смертей».

Первым директором центра убийств в Зонненштайне стал доктор Хорст Шуман, прибывший в Пирну весной 1940 года из Графенека на юго‐западе Германии. Шуман подчинялся Паулю Ниче, который к тому времени уже находился в берлинской штаб‐квартире. Высокий, широкоплечий, с ничем не примечательными чертами лица, он, в отличие от большинства неподвижно‐серьезных нацистов, на многих официальных фотографиях улыбался. Шуман любил представлять себя остряком и сам придумал циничное название Therapia Magna («Великая терапия») для смерти в газовой камере. Эти две буквы – TM – стали обычным сокращением в медицинских записях Освенцима. Как и все врачи программы «Т-4», Шуман пользовался псевдонимом. Многие немцы получали самое страшное известие в своей жизни – вместе со счетом за «услугу» – от некоего доктора Блуме. В переводе его фамилия означала «цветок».

После Зонненштайна Шумана перевели в Освенцим. Там он вернулся к своему довоенному увлечению стерилизацией, пытаясь проводить эту процедуру с помощью рентгеновских лучей. Многие – и вероятнее всего, большинство – из его жертв погибали от облучения или настолько слабели, что их затем отправляли в газовые камеры.

Занавес поднимается, через всю сцену натянута яркая лента, как на ярмарочных балаганах. На ней написано: «Паноптикум нерассказанного прошлого. Эммануэль Корецца».

Снова выдержка из пьесы Бук.

Как я уже упоминала, работники каждого центра смерти образовывали своеобразное сообщество, которое насчитывало около шестидесяти – семидесяти человек. Отдельные учреждения программы «Т-4» поддерживали связи между собой, например, команды из Зонненштайна и Бернбурга устраивали матч по гандболу. По меньшей мере в одном центре умерщвления был разбит сад, где трудился штатный садовник. Персонал Хадамара отметил смерть десятитысячной жертвы шумной пирушкой с бесплатным пивом. Тело, усыпанное цветами, несли к печи, звучала пьяная пародийная речь над «усопшим».

Лидеры нацистов создали программу «Сила через радость»[29], призванную объединить арийское население с помощью досуга, стирая социальные границы и создавая иллюзию всеобщего благополучия. Программа предлагала субсидированные отпуска, концерты, спортивные мероприятия. Руководил ею Роберт Лей – неуравновешенный алкоголик, возглавлявший Германский трудовой фронт. В его честь даже назвали народный круизный лайнер. Сам же он позже покончил с собой в Нюрнберге. Не думаю, что «Сила через радость» спонсировала вечеринку в Хадамаре, но само это событие отражало ее дух.

И вновь мне вспоминаются акты своеобразного «перевода», происходящие в самом действии смерти – сдвига, переосмысления. Труп становится