Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

были естественные причины: здоровье сильно подкосил туберкулез. Но есть и версия, что он принял яд, который, как шептались, пронесла в камеру его «мамусечка». Ева навещала мужа за два дня до его смерти.

Перед окончанием войны у нацистских руководителей были в ходу капсулы с цианистым калием. Филипп Боулер, как и многие другие участники «Т-4», умер именно так: достаточно было раскусить стеклянную капсулу и яд начинал действовать. Мне легко представить, как Ева приносит Фридриху одну из таких капсул – будто клубнику, которую она когда‐то отправляла ему посылкой. Умереть от того, чем «угостила» его любимая «мамусечка» – это желанное облегчение или горькая ирония? Может быть, и то и другое: эти двое жили полной жизнью, под тяжким грузом собственной значимости, в окружении ничего не значащих для них тел, легких, как воздух.

«На ужин была жареная картошка с двумя большими кусками жареной телятины и зеленым салатом. На десерт – компот из абрикосов», – сообщал Меннеке Еве из Гейдельберга. И в заключении писал: «Так мы живем – так и будем жить до конца наших дней».

Глава 9

Неведомые пути, начертанные иероглифами. В лечебнице Зонненштайн

Мои страдания непостижимы, словно иероглифы.

Пауль Шребер, «Мемуары»

В июле 1940 года, примерно через полгода после первых испытаний отравления газом в Бранденбурге, в газовой камере Зонненштайна погибла немецкая художница Эльфрида Лозе-Вехтлер. Ей поставили диагноз «шизофрения». Лозе-Вехтлер стриглась очень коротко, носила мужскую одежду и открыто курила трубку. Все это происходило при национал‐социализме, когда роль женщины в обществе все больше сводилась к сфере, которую Гитлер определял как «кухня, дети, церковь». Эльфриде, жене хронического гуляки, добившегося ее пожизненного содержания в лечебнице, чтобы получить развод, также диагностировали паранойю. Курт Лозе хотел найти себе супругу «более женственную». Между всеми этими обстоятельствами будто бы прослеживается своя логика, но теперь, спустя десятилетия, она уже не поддается точному восстановлению.

Я узнала о Лозе-Вехтлер уже после двух поездок в мемориал Зонненштайна. О ней там не упоминали, однако когда‐то издавалась брошюра о ее жизни. Но к моему визиту ни одного экземпляра не осталось.

Ее имя как‐то раз всплыло в поисковике с несколькими изображениями, и мне захотелось узнать ее историю. Судьба Лозе‐Вехтлер во многом перекликалась с судьбой Доротеи Бук, но она оказалась среди убитых, а не среди уцелевших.

Родилась в 1899 году в Дрездене, жила в Гамбурге. Брак с Куртом Лозе был бурным, с постоянными денежными кризисами. В 1929 году у Эльфриды произошел нервный срыв, который привел ее в больницу. Как и Бук, Лозе-Вехтлер находила темы для творчества во всем, что ее окружало: она написала более шестидесяти пастелей и набросков портретов своих соседей по палате. Обнищав, в 1931 году она вернулась к родителям, с которыми почти не поддерживала отношений. Вскоре отец снова отправил ее в лечебницу. Ее стерилизовали, а затем внесли в список на умерщвление.

У замка Зонненштайн много несоответствий: даже сейчас она кажется местом, на которое функцию навесили, будто ярлык. Сегодня ее можно было бы назвать «замок Доместикус[33]». Я впервые приехала сюда в 2017 году, видя до этого только небольшие изображения бледного здания с башенками на краю утеса. Я представляла, как оно нависает над городком, словно горгулья. Но, подъезжая со стороны задней части замка, встретила нечто, напоминающее офисный парк или загородный клуб: вытянутый комплекс корпусов по периметру сквера, где, шурша листвой, люди выгуливали собак, а откуда‐то доносились обезличенные голоса из телефонов. Кто‐то входил и выходил из офисов, ныне разбросанных по территории, среди них – чуть выбивающаяся из общего ряда клиника здоровья и терапии. Когда‐то именно по этому пути шли автобусы «Гекрат».

Мы добрались до Зонненштайна, падая с ног. Но сбила нас не скорбь, навеянная атмосферой самой крепости – до нее еще дойдет очередь. В 2017 году мы с Брюсом оказались в центре страшного циклона Ксавьер, что обрушился на нас возле Нового музея в Берлине. Там мы увидели маску Нефертити и залы иероглифов, в которых откликалось страдание Шребера. Черные птицы метались над голыми липами музейного сада: перелетая с одного края на другой, они цеплялись когтями за ветви и снова вспархивали, возвращаясь на старое место, словно мучимые непостижимой тревогой. За их криками слышался иной звук – низкий, гулкий, стремительный.

Брюс потянулся ко мне, решив, что я падаю в обморок, хотя на самом деле меня просто согнуло пополам порывом ветра, налетевшего на нас со скоростью больше ста километров в час. Я вцепилась руками в знак остановки, и ноги мои поднялись над землей. Затем порыв налетел на Брюса – он тоже ухватился за знак и пригнулся. Это выглядело очень странно: ветер обрушивался на нас поочередно, словно выбирая жертву.

Весь город встал: метро закрыли, поезда и автобусы отменили, и даже машины велели убрать с улиц. Циклон несся с порывами в двести километров в час, сшибая ледяным холодом все на своем пути – Бук назвала бы его тем самым апокалипсисом, уносящим все зеленое. Мы полтора часа добирались пешком до отеля, пока мимо нас со свистом пролетали обломки деревьев.

Ксавьер забрал жизни пятнадцати человек, в основном их придавило поваленными деревьями. Кроме того, его жертвами стали восемнадцать фламинго в Берлинском зоопарке. Почему именно они, я до сих пор не понимаю.

Взять напрокат машину мы уже не смогли, а тем временем Хаген Марквардт из Зонненштайна, с которым у меня была назначена встреча, уехал из страны.

Мы добрались до Зонненштайна только спустя два дня на машине из одной очень подозрительной прокатной конторы. У нее было слишком много свободных машин, что изначально смутило нас, но позже все прояснилось: за крошечную царапину эта компания попыталась содрать с нас несколько тысяч евро. Никого, с кем можно было бы поговорить, в замке не оказалось, но на тот день была назначена экскурсия для небольшой группы, и мы к ней присоединились. Верхний этаж мемориала мы изучали одни: стены были сплошь увешаны письмами и разными документами в рамках, а также фотографиями сотрудников Зонненштайна с пивными кружками в руках.

По‐настоящему я ощутила силу мемориала, только когда мы спустились в подвал. Вдоль стен стояли деревянные стенды с фотографиями двух десятков жертв. Женщины и мужчины – улыбающиеся или серьезные, аккуратно причесанные, с короткими стрижками, усами или гладко выбритые. Рядом значились имена и выдержки из биографий. Несколько детских лиц. Стенды достигали уровня глаз, словно подражая человеческому росту, чтобы лица казались ближе, живее. Сюда жертв вели из смотровой комнаты наверху, разделяя мужчин и женщин. Их заставляли раздеться. Позже одежду торопливо перебирали рабочие в поисках