Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

– Сейчас дядя уйдет, мы растопим печку, нагреем воду и будем мыться, – сказала она, успокаивая себя и Егорку.

Егорка пристально смотрел на незнакомого дядю, который забыл снять кепку в помещении, и он ему явно не нравился.

Фикса достал из пачки папиросу, смял пальцами её бумажный мундштук и потянулся за спичками.

– У нас не курят, – спокойно сказала Антонина и сделала пару шагов к печке, чтобы быть поближе к двери.

Фикса сунул папиросу обратно в пачку и, видимо, вспомнив про свой прием, обратился к мальчишке.

– Как дела, пацанчик? – Рандолевый зуб высветился в неярком свете комнаты темным провалом.

Егорка инстинктивно отодвинулся от дядьки на дальний край кровати и уцепился пальцами за панцирную сетку, потому что, пока он елозил, перебираясь на этот самый край, тонкий матрас оголил сетку.

Фикса оглянулся, ища, куда можно присесть, – на единственной табуретке лежал раскрытый чемодан, и решил тоже сесть на кровать, поближе к пацанчику, с которым он хотел потолковать за жизнь. Для этого он откинул с другого края кровати матрас и уселся на панцирную сетку. И в это время произошло то, что-то очень незначительное, но то, которое иногда меняет всю последующую жизнь. Да так, что трудно даже и представить! Егоркин пальчик оказался прижат металлической сеткой к железной раме, и Егорка громко закричал. Фикса от неожиданности подскочил с кровати, Антонина, как рысь, бросилась к сыну.

– Что, что случилось?!

И Егорка, заливаясь слезами и крича во все горло, поднял к небу пальчик, который наливался синевой.

Антонина начала дуть на посиневший пальчик. А Егорка не унимался: ему было уже не так и больно, но ему совсем не нравился этот незнакомый дядя, у которого была и несуразная, сползающая набекрень замызганная кепка, и очень страшный зуб, и пахло от этого дядьки каким-то чужим запахом… И Егорка продолжал кричать, обливаясь горючими слезами. И Антонина, кажется, поняла сына, она посмотрела в упор на Фиксу:

– Вы не могли бы покурить на улице, пока я успокою ребенка?!

И сказано это было таким тоном, что Фикса вышел из комнаты.

Антонина метнулась к двери и накинула тяжелый крепкий крючок на кольцо, такое же основательное и надежное. И только это было сделано, Егорка сразу реветь перестал.

– Пальчик болит? – спросила Антонина.

– Нет, – мотнул головой Егорка.

– Дядька не понравился? – улыбнулась Антонина.

Егорка ничего не ответил.

– Мы больше никого к себе в комнату не пустим, – сказала Антонина и обняла своего самого любимого человека в этом мире, совсем еще маленького, но который уже и помогал ей, и защищал её.

6

Поначалу Антонина никак не могла заснуть – сказывалось и нервное, – Фикса еще некоторое время стучал в дверь, надеясь, что ему откроют, сказывалось и физическое перенапряжение. Измотавшись за длинный день, она понимала, что нужно хорошо выспаться, чтобы восстановить силы, и закрывала глаза, пытаясь думать о чем-то постороннем, не связанном ни с леспромхозом, ни с привязчивым Фиксой, ни с завтрашней работой. Иногда ей это удавалось, она начинала ровнее дышать, незаметно засыпая, но в следующую секунду вздрагивала всем телом, мгновенно просыпалась и хваталась за топор, который стоял тут же, у кровати, деревянным топорищем опираясь на металлическую перекладину кровати. Прислушавшись и оглянувшись на окно, она опускала топор на пол и пыталась вновь погрузиться в сон.

Егорка тихо сопел рядом, от её дерганья не просыпался, но делал резкие неглубокие вздохи, похожие на всхлипывая. Антонину это почему-то успокаивало.

А под утро, когда на востоке только-только появилась узкая светлая полоска у верхнего края горизонта, она всё-таки провалилась в глубокий сон. И снилась Антонине её прошлая городская жизнь…

Большой, по тем временам, деревянный дом, где снимали угол Шура и Тоня, находился в районе реки Каменка. Когда-то на берегу этой реки, в каменоломнях, добывали серый прочный гранит, из которого изготовляли жернова для многочисленных водяных мельниц, стоявших на Каменке. Сам молодой город Новониколаевск-Новосибирск строился изначально с размахом, будто знал свою судьбу – обогнать по размеру и значимости все старинные сибирские города, которые строились медленно, размеренно, целые столетия. И главный стиль молодого города был конструктивизм с опорой на функционал. Но город строился, как и крупнейший русский город Москва, не на пустой дикой территории – на месте Новониколаевска давно уже располагались многолюдные деревни: Кривощёково, Верх-Чемская, Нижне-Чермкая, Бугринская… – на левом берегу Оби, и Усть-Инская, Каменская и Ельцовская – на правом. И город поглощал их, потому что для его широких, прямых проспектов, для его красивых каменных домов, для его заводов, для театров, наконец, требовалось все больше и больше территорий. И с реки Каменки еще до рождения Антонины сначала исчезли водяные мельницы, потом начали засыпаться овраги, стали сноситься многочисленные еще дореволюционные лачуги, и на их месте стали появляться частные дома поосновательней, улицы становились похожими на настоящие улицы, хотя были и не такими прямыми и широкими, как после того, как архитекторами было принято решение закатать окончательно загаженную стоками речку в трубу. А ведь были времена, когда в Каменке купались и местные ребятишки, и жители постарше, не желавшие бить ноги, идя на пляж Оби или, на худой конец, на Иню. Но к тому времени, когда Антонина с Шурой сняли угол, район Каменки был еще испещрён огромным количеством улочек, переулков и тупиков.

Но место было дешевым для съема жилья, и располагалось в пешей доступности до их работы, и до центра города. Вот только до городской пристани было далековато.

Тем более и хозяйка показалась им приветливой, особо в их жизнь не вмешивающейся. Комната, где стояли кровати, на которых спали сестры, была небольшой, проходной. Кровати отделялись от остальной части комнаты занавесками. Кроме кроватей в комнате у окна, смотрящего на улицу, стоял стол, два стула с торцов и при входе – большой сундук, на котором спала бабушка, мать хозяйки, когда приезжала из деревни в город погостить. Хозяйка, повторюсь, особо не вмешивалась в жизнь квартиранток, но и сама не допускала в свою жизнь чужих: была молчалива и скрытна.

Чем было это обусловлено, Шура и Тоня особо не задумывались, да и дома бывали только для того, чтобы поспать – а всё остальное время проводили либо на работе, либо ходили по гостям к своим новым городским подружкам, либо к дальним деревенским родственникам, которые тоже перебрались в город, либо просто гуляли по городу. Город рос, становился всё красивее и красивее. А если вдруг