Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

его и звали Пскобским, – похожий на черта дядя, нечесаный, с клочьями взъерошенных волос, торчащими у него отовсюду – из-под шапки, из ушей, из ноздрей, из рукавов телогрейки. Шерсть словно бы прорастала сквозь одежду, перла из всех углов, волосатые руки Пскобского были похожи на медвежьи лапы.

– Не надо меня ниоткуда и никуда тащить, – прогудел Пскобской, – я уже здесь.

Голос у медвежатника был недовольный, глухой, и другой зек на его месте был бы тут же наказан Квелым, но только не Пскобской. Пскобской в уголовном мире считался человеком ценным, мастаком (мастером), а с мастаками паханы всегда обращались аккуратно, берегли их.

– Давай, Пскобской, приступай, – скомандовал Квелый, отодвинулся на шаг от лежавшего на замусоренном земляном полу Савченко.

Пскобской прошелся пальцами по золотым зубам беспамятного «политика», проверяя, насколько прочно натянуты коронки на корешки, засевшие в гнездах челюстей. Одного прикосновения ему было достаточно, чтобы все понять и что надо сделать, чтобы золотые коронки сгрести себе в ладонь. Проверив зубы, Пскобской озабоченно покачал головой.

– Чего? – приподнял одну бровь Квелый.

– Зубы ставил толковый мастер, – сказал Пскобской, – одним плевком не сшибешь.

– Сшиби двумя плевками, – невозмутимо посоветовал Квелый, – или тремя. Нам главное, чтобы рыжье было цело.

– Сшибем, – пообещал Пскобской и заправил неряшливо высунувшуюся прядь волос под шапку. – Рыжье будет цело.

Подцепил пальцами железку, заточенную под зубило, откинул в сторону – эта железка ни на что не годилась. Подержал в правой руке молоток, потом переложил в левую, также подержал, словно бы пробовал инструмент на вес. Вздохнул хрипло, с досадой.

– Что-то не так? – насторожился Квелый.

– Не так, – буркнул в ответ Пскобской, – и до така нам не дотянуться. – Медвежатник провел по зауженной стороне молотка, вспушил неровно остриженные усы и проговорил жестко, упрямым тоном, словно бы что-то отрезал: – А нам это и не надо.

Снять коронки каким-нибудь примитивным, упрощенным способом оказалось невозможно, поэтому старый взломщик сейфов выламывал коронки молотком – выламывал вместе с зубами…

Изо рта Савченко выбулькивала кровь, Пскобской ругался матом, брезгливо вытирал пальцы об утрамбованную землю пола, сбрасывал «рыжье» в старую консервную банку и приступал к выколачиванию следующего зуба.

– А клиент кровью не захлебнется? – неожиданно подал голос прислужник пахана, вертлявый Сявка с шустрыми щучьими глазами.

– Не захлебнется, – пробурчал Пскобской, недовольный тем, что ему мешают выполнять сложную работу.

– Испарись! – приказал Сявке пахан, и тот мигом куда-то исчез, словно бы действительно испарился либо провалился сквозь землю.

Бывшему начфину Пскобской вышиб все золотые зубы, блестевшие во рту. Осталось три или четыре корешка, растущих очень глубоко, чуть ли не в глотке, а так бедному зеку уже нечем было жевать не только хлеб, но и жидкую, схожую с поносом кашу и мятую пополам с водой картошку.

Напоследок Пскобской обследовал черный, залитый кровью рот Савченко и, подперев рукою спину, выпрямился. Проговорил усталым голосом:

– Все.

– Нигде ничего не осталось? В желудке, может быть?

– Не осталось. Даю голову на отсечение, бугор.

– Голова твоя нам не нужна, Пскобской, – Квелый в назидательном движении поднял указательный палец, – голова для других целей потребуется. А вообще, что-то слишком легко ты распоряжаешься своей головой. Смотри, не то отсекут тебе бестолковку, как курице перед тем, как ее отправить в суп… Ладно, – голос Квелого сделался миролюбивым. – Сегодня на работу можешь не выходить – оставайся дежурить в бараке. Ты свою пайку заработал, – Квелый сгреб лицо в ладонь. – Кто там стоит на стреме?

– Дуля и Мозер.

– За кильдимом вашим все чисто?

– Ни одного движения воздуха, Квелый.

– Выволакиваем клиента.

Бывшего начфина дивизии вытащили из подсобки ногами вперед, словно покойника, и, подхватив на руки, оттащили к сараю, около которого, как и у ямы, также складировали мертвецов. Там уложили на влажную землю у двери. Отряхнув на прощание ладони, уголовники огляделись и исчезли в темноте. Жизнь на пятьсот первой стройке шла своим чередом, катилась по набитой, хорошо утрамбованной колее.

Заповеди лагерные в зоне хорошо известны каждому зеку. Соблюдать их, на первый взгляд, просто, но не у всех это получается: жизнь в зоне сложна, такие виражи иногда закручивает, что люди о заповедях просто забывают – не до них.

«Никому не верь, никого не бойся, ничего не проси», – эти заповеди – обкатанные, много раз повторенные. Их на пятьсот первой стройке знали, естественно, все, а вот персональная заповедь пятьсот первой была ведома не всем. Она тоже проста, как кудахтанье курицы, не желающей угодить в кастрюлю: «Не суй своего носа в чужой котелок!» Ее, к слову, можно было поставить в один ряд с тремя первыми заповедями, поскольку сварены они на одном костре, в одной посудине, хотя исполнены в разных «литературных манерах».

Фронтовики на стройке продолжали держаться вместе, кучно, ибо хорошо понимали – поодиночке всех их искрошат, переломают, как старые, начавшие сохнуть ветки. Переломают уголовники, сломает «кум» со своими сподвижниками, сломают голод и холод, сломают обстоятельства, самым тяжким из которых была непосильная работа. Она уничтожала людей почище уголовников, вохровцев, компании «кума» и тьмы стукачей и прилипал, при виде которых у Егорунина перекашивалось лицо.

И как только этот люд – охранников, стукачей, «шестерок», «кумов» и прочих – на стройке ни называли! И бандерами, и беспредельниками, и ползунами, и полковниками, и оперсосами, и зухерами, и колодниками, и вязалами, и мосолами, и ляпашами, и тишками, и щенными суками, и штымпами, и тухлыми ментами, и ходиками, и цурками – если записать все прозвища, получится целый словарь. Энциклопедия, вмещающая в себя более ста наименований.

У Китаева интерес к словам-новоделам всегда сидел в крови, – видать, кто-то из его предков был шибко грамотный, занимался вопросами русского языка, филологии, и если слышал что-нибудь свеженькое – брал на карандаш; вот и Китаеву иногда так хотелось занести какое-либо интересное словцо на бумагу, что у него даже пальцы начинали чесаться, но ни бумаги, ни карандаша у него не было. Ценные вещи эти имелись только у различных учетчиков, нормировщиков, еще – у бригадиров. Этим людям действительно была нужна бумага и писчие причиндалы. Вообще-то надо было почаще оглядываться по сторонам: не может быть, чтобы где-нибудь не обнаружился клок бумаги с карандашным огрызком.

Если ему повезет, и Китаев выберется живым из этого пекла, то напишет книгу. Книгу о том, что он видел, что испытала его шкура в местах, где обитали остяки и загулы, научившиеся совершенно не замечать ни гнуса, ни комаров, на дураковатых наглых вертухаев, возомнивших себя богами, ни тягот лютой природы, которой ничего не стоит свернуть человека калачиком и засунуть его, бездыханного, под какой-нибудь камень