Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Со второго яруса свесились ноги Китаева, ловко подцепили проводника под голову и рванули вверх.

Подвешенный проводник застучал ботинками, но стучал недолго – Китаев ударил его кулаком по темени; проводник, промычав что-то невнятно, улетел под нары.

Всего несколько минут понадобилось на то, чтобы группа, пришедшая с паханом, оказалась лежащей на земляном полу. Кто-то валялся, захлебнувшись в собственной блевотине, кто-то головой развернулся на сто восемьдесят градусов – носом назад, – и не дышал, кто-то влетел головой под нары, будто под днище танка, и застыл там кучей бесформенного тряпья. Непонятно было, что лежит под нарами – то ли человек, припавший к замусоренному полу физиономией, чтобы отдохнуть, то ли старое одеяло, которое шофер набрасывает в зимнюю пору на капот родной машины, чтобы поменьше остывал мотор.

– «Кум», давай-ка на стрему, – скомандовал Егорунин Брылю, – постой малость. Оставлять эту публику в нашем бараке нельзя.

Брыль проворно свалился с верхнего яруса вниз, трусцой пробежал к двери. Выглянул наружу, всмотрелся в серую предутреннюю наволочь, недобро шевелящуюся, – было такое впечатление, что неподалеку кто-то ходит, раздвигает руками туман, – но за дверями никого не было, и «кум» махнул рукой – чисто, мол.

– Володя, вытаскивай первого отдыхающего, – велел Егорунин Китаеву, – нечего ему изображать из себя ватный матрас для автомобильного мотора.

Интересно умеет выражаться бывший старлей, – и явно постигал эту науку не на фронте.

Вцепившись обеими руками в лодыжки, Китаев выволок убитого из-под нар, потом перехватил его за воротник и, кряхтя, потащил к выходу. Не спал уже весь барак, кто-то соскочил с постели, помог Китаеву. На улице Китаев рассмотрел своего помощника – такой же брат-фронтовик, выжатый здешней стройкой, с синюшной кожей на лице и щеками, насквозь пробитыми пулей. Одной, навылет.

– Спасибо, друг, – поблагодарил его Китаев, когда труп заволокли за дощаник и разместили его в умиротворенной позе на межбарачной поляне. – Отвоевался.

На то, чтобы вытащить всех жмуров-уголовников из «политического» барака, понадобилось пять минут. Еще пять минут потратили на то, чтобы замести следы, затереть кровь, подобрать разбросанные налетчиками ножи и заточки, присылать землей кровяные лужицы… Через пятнадцать минут все «политики» лежали на нарах – вся команда Егорунина – и как ни в чем не бывало, похрапывала.

Такого слаженного боя, успешных резких действий контингент барака номер четыре не видел никогда. Сам Егорунин, едва закрыв глаза, провалился в сон, – устал очень, – а вот Китаев долго ворочался, перебрасывал свое тело с боку на бок, вздыхал, постанывал, – в общем, чувствовал себя неважно и до самого утра так и не уснул.

Утром «кум» четвертого барака выстроил своих подопечных, прошелся вдоль ровной, будто бы к параду приготовившейся колонны, тщательно вглядываясь в лица и немо шевеля губами, потом проследовал в обратном направлении, также тщательно вглядываясь в лица…

«Политики» полагали – сейчас будет разборка, нагрянут другие «кумы», специалисты по расследованиям, будут мять людей, выуживать из них сведения, но ничего этого не было: «кум», надзирающий за четвертым бараком, неожиданно махнул рукой и проговорил буднично, совсем не лагерным тоном:

– Можете идти на работу.

Колонна послушно развернулась и потопала к воротам – к выходу из-за колючей проволоки.

Никакой разборки не было. Только по лагерю слушок пошел, прокатился этаким слабеньким ветром, – мол, урки чего-то не рассчитали и не на тех нарвались, в результате продули свою игру вчистую.

Потерю эту отнесли к общим потерям пятьсот первой стройки, списали налетчиков, даже не вдаваясь в детали, не желая знать, что конкретно случилось с уголовниками… Пахана с его мертвыми приспешниками погрузили на несколько телег и отвезли в могильный ров, под лемех бульдозера.

Работа продолжалась.

– Жизнь человеческая здесь много дешевле этой вот горбушки хлеба, – Егорунин показал кусок черного невкусного хлеба, завернутый в темную немаркую холстину, распеленал кусок и всадился в него зубами – сохранил хлеб от завтрака.

Христинин и Китаев с завистью поглядели на него – свой хлеб они съели утром. Теперь оставалось только подтягивать штаны и застегивать ремень потуже, а тем, у кого ремня нет – завязывать веревку на пару лишних узлов, – других способов бороться с нудным желудочным нытьем не было.

– Да-а, – понимающе протянул Китаев, стрельнул одним глазом вверх, в небо – показалось, что там должно появиться солнце.

Ничего подобного, солнце появляться не думало, хотя и посветлело.

– То, что «кум» ничего не сказал, совсем не означает, что нас оставят в покое, – неожиданно произнес Егорунин и снова вгрызся в черный, быстро черствеющий хлеб.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Христинин. Глаза у него сжались, будто он смотрел в прорезь винтовочного прицела.

– Пока ничего, – Егорунин оглядел свою горбушку вновь, потом, поразмышляв немного, отломил кусок, дал Китаеву, второй кусок отдал Христинину. Опять вгрызся зубами в черняшку. – Пока ничего, а дальше видно будет.

– Что, на морде «кума» была нарисована какая-то пакость?

Егорунин усмехнулся.

– Как народ и партия едины, так и «кум» с подлостью, – неторопливо произнес он, глянул на приближающегося бригадира. – Эх-хе, – в голосе Егорунина возникли и тут же исчезли скорбные нотки, – пожрать совсем не дают.

Он завернул остатки горбушки в тряпицу, спрятал пайку в карман.

Несмотря на тяготы, на голод и гнус, который во второй половине лета стал лютовать меньше, пошел на спад, на атаки комарья, чьи полчища не могли отогнать ни дымокуры, ни костры из свежих веток, ни тлеющие головешки старых берез, на мор, навалившийся на зеков, – под каждую шпалу можно было положить по трупу – дорога продолжала двигаться вперед.

Добираться до острия стройки от летних зековских лагерей нужно было все дальше и дальше. По всем законам покорения пространства надо было строить новый лагерь, ибо даже ежу понятно: чем дольше пеший путь у колонн, тем больше возможностей у зеков убежать.

– Подъем! – издали прокричал бригадир. И как он только с таким голоском умудрился отсидеться в интендантах, непонятно, – с таким голосом он должен был как минимум командовать дивизией, а то и корпусом…

С другой стороны, бригада в претензии к нему не была – в конце концов зверем он не считался, чужие жилы на руку не наматывал, так же, как и остальные, подставлял под шпалы плечо, кряхтел, задыхался, но зековскую лямку тянул.

– Конец перекуру, – объявил Егорунин и, опершись на крюк, поднялся.

Тяжелый, наполненный потом, болью, скрипом натруженных суставов и костей, стонами, треском стиснутых зубов день потащился дальше. Егорунин ожидал, что бригаду их окружат автоматчики и погонят на разборку к начальству – не может быть, чтобы те, кто сидит над «кумами», не