Мерцающий остров - Елена Владимировна Крыжановская

от близких? Или надеется, что твоя встреча со связным поможет ее отцу. Наш вертолов вообще ничему не удивляется. Ему, как Тришке — всё равно, о чём люди думают, важно, что они делают для него. А что бы сказал Верен?

— Ничего, — Бабочка слабо улыбнулась. — Для него все, кто вне братства, слегка нелогичные ненадёжные дикари, которым невозможно доверять до конца. Он этого не признает, но это так. Потому Верен очень снисходителен к нашим слабостям. А ты? Ты же хотел проверки в деле, чтобы узнать нас настоящих. Разве твоё желание не исполнилось? Но ты не рад.

— Я уже говорил, не мне тебя судить. Я — не святой и не герой. Но я держал одну мечту где-то в глубине сердца, что если всё закончится благополучно, мы найдём остров, поможем Аванте, а потом выберемся отсюда живыми, то мы с тобой могли быть вместе, сестрёнка. Хоть попробовать. Но сейчас… я что-то перестал в это верить.

— А я наоборот, — Бабочка перегнулась через стол, ближе в нему. — Я знала, что на мне метка, и мне нельзя быть рядом с тобой. Сегодня утром я была несчастнее всех, когда ты прочитал про Бавваона и сразу понял, кто это. Но теперь у меня есть надежда. Если я снова вырвусь на свободу, то не хочу больше быть одна! Скажи, что ты простишь меня. Пусть не сегодня, но потом…

— Я злюсь не на тебя, а на себя, — Шакли продолжал тасовать карты, раскладывая их веерами, перебрасывая из руки в руку, переворачивал колоду одним пальцем. — Почему для них всех твоё предательство не важно? И моё тоже. И почему я не могу так?

— Ну давай, думай, почему я не рассказала сразу? Когда в шифре вылезло имя «Бавваон», молчать, кажется, было дальше некуда. Но я молчала. И дальше бы молчала. Если бы с нами не было мальчишки, который умеет читать знаки! Скажи, почему.

— Боялась? Вот этого отчуждения? Пока мы никто друг дружке, безымянные попутчики, то всё легко и просто. Чем больше тайн открыто, тем больше обязательств, верно? Чёрт… Я угадал, сестрёнка?

— Почти. Вся горечь оттого, что мы с тобой боимся доверять людям. И если уж готовы поверить, они должны быть безупречны. Потому что любая мелочь ломает нашу веру. Я угадала, братец?

Шакли бросил карты на стол, утвердительно улыбнулся, прикрыв глаза. Бабочка потянулась к нему и поцеловала. Он ответил. Рывком перетащил её через стол и усадил к себе на колени. Она крепко прижалась к нему и ревела, уткнувшись в его плечо. Он гладил её по волосам и успокаивал:

— Ну, ну, не плачь, малышка. Мы научимся. Смотри, Тришка бежит. Что это с ним?

Медлис нёсся по траве, задрав хвост трубой, словно за ним гналась свора собак. Влетел прямо в беседку, запрыгнул на стол, чесал лапой ошейник с брелком, вертелся, словно звал за собой и что-то ворчал.

— Голос? — первым понял Сильф. — За ним, скорей! Он нашёл место, где ловит связь!

71

* * *

Первое, что Верен почувствовал, придя в себя, касание чистой простыни. И то, что скованные руки больше не давят на грудь. Не открывая глаз сразу и не двигаясь, он обнаружил, что сквозь ресницы просачивается белый свет. Далеко не так холодно, как в подземелье. Пахнет лекарственным маслом, успокаивающим, но прочищающим мозги. Не лимон, не мята, не лаванда, а что-то хвойное, вроде кипариса. Пленник ничего не видел, но чувствовал, что он здесь не один.

Верен попробовал двинуть рукой. Сразу выяснилось, что-то удерживает его на койке. Но на запястье не железо.

— Вам лучше? Вы очнулись? — услышал он тревожный голос, в котором сразу узнал отца Аванты. Скрипнула соседняя койка. — Ну и напугали вы меня!

Верен, щурясь на яркий свет, с трудом приоткрыл глаза. В трепещущих движениях век только его сообщник разглядел подмигивание.

— Что случилось? Я ничего не помню. Как мы сюда попали?

— Сбылись мои худшие предчувствия. А я предупреждал, я же вас умолял не спать! У вас начался бред и…

— Я ранил вас? — забеспокоился «безумец», пытаясь сесть на койке. Оба запястья удерживались короткими цепочками и плотными кожаными браслетами.

— Не так сильно, как могли. Думаю, рана не опасна, только большая потеря крови. Вы напали на стражей, которые пытались нам помочь. Тоже не помните?

Верен отрицательно качнул головой и перевел взгляд вверх.

— Тут есть окно.

— Это лечебный корпус, я говорил вам. За нами наблюдают. Сейчас дежурные заметят, что вы очнулись, сообщат тому лекарю, который займётся вами.

— Со мной всё в порядке! Только рёбра болят, но в остальном…

— О наших ранах позаботились ещё ночью. Если обещаете вести себя спокойно, я дам вам воды и горькую настойку. После парализатора нужно восстановить силы.

— Парализатор? — хмурился Верен, стараясь «вспомнить». — Зачем? А где моя одежда?

— То, что от нее осталось? — иронично уточнил старый учёный, налив кружку воды, и накапав в ложку горькой настойки. Они оба были одеты в белые сорочки без воротников, слишком длинные для обычных мужских, со слишком широкими рукавами — нижние мантии. Верен проглотил лекарство и запивал водой из рук соседа. Сам он не мог поднести кружку ко рту, разве что если сильно потянуться к прикованной руке. А это больно.

— Сапоги были очень хорошие, — не заметил насмешку Верен. — Настоящие, для странников! Им сносу нет, где теперь такие достану… А, вот и гости! Не знаю, кто вы и что произошло, но я не должен быть здесь! Это ошибка.

— Я твердил им это больше месяца, — горько усмехнулся отец Аванты. — Думаете, меня послушали?

— Гантар, вы неблагодарный мерзавец. Мы спасли вам жизнь, — надменно сообщил один из вошедших, тот самый магистр, что был недавно рядом с Фанбраном на «сеансе убеждения». Впрочем, тайный советник и сейчас стоял рядом, держась за спинами двух младших лекарей и явно недовольный новостями о безумии своего пленника.

— Не вам учить меня благодарности, магистр Селван, — проворчал отец Аванты. — Я вовсе не рад, что вы меня спасли. Лучше было истечь кровью, чем…

— О, нет, дорогой профессор Гантар, вы — мой учитель, я перед вами в долгу. И чтобы вы дожили до суда невредимым — моя личная забота.