Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

А потом самая большая светлая промоина, занимающая уже едва ли не половину неба, начинает съеживаться, уменьшаться, темнеть, выравниваться в тоне, сама окраска ночи из пятнистой, кое-где рваной, делается ровнехонькой, как свежий асфальт, только тусклой какой-то, усталой… Раз у неба усталый вид, значит, и ночь устала, значит, пора в победную дуду дудеть – скоро наступит утро.

Как раз под эту дуду, под глухие горловые переборы ее, заставляющие задуматься о смысле жизни кого угодно, даже лося, войско Хотиева освободило последний, седьмой лагерь, нанесенный на длинную, растянутую вдоль географического пояса карту великой стройки. Войско у Хотиева собралось великое, с таким управление северных лагерей вряд ли справится.

Впрочем, очень скоро управление сдалось само, добровольно. Никто не знал, куда подевался в те непростые дни полковник Успенский – то ли на юг дернул по дороге «Москва – Воркута», то ли на север, в Воркуту, – там тоже имелись серьезные силы, готовые защитить полковника… А Хотиев в поселке остановился и задумался крепко, куда идти дальше.

Помощниками у него стали Гаврилов – бывший полковник, который земли своими ногами столько перемерил, что вряд ли иной батальон, ныне привыкший больше разъезжать на «студебекерах» да «зисах», чем ходить пешком, может похвастаться таким количеством оставленных позади километров, Егорунин – специалист по разведке, магаданский «кум» – знаток партизанских методов борьбы, Китаев и еще несколько человек. Хотиев никому вольностей не давал, действовал жестко, железной рукой наводил порядок в зековском войске, не допускал самосуда, хотя штабели трупов в погребальных местах росли не по дням, а по часам.

Зеки расправлялись с охранниками, обидевшими их. Судя по тому, что голые трупы, лишенные одежды, на зековские останки похожи не были, выходило, что убиты были вертухаи.

Таких трупов поначалу было насчитано сорок шесть, потом цифра удвоилась, затем снова поползла вверх. Вот только кто из них был стопроцентным вохровцем, которых стали звать и пупкарями, и циперщиками, и шуцманами, и «три сбоку», а кто стопроцентным уголовником, фазанщиком, швариманом либо маклаком, уже не узнать. Попадались в штабелях и «политические».

Штаб заседал с таким жаром и пылом, что в Абези, в зековском театре, где все это происходило, из трубы даже дым пошел, хотя печь не топилась: спорили горячо, неистово.

Суждений было много и вариантов было высказано много, только насчет «Куда идти?» к единому мнению не пришли. Горластым уркаганам хотелось прошмыгнуть куда-нибудь за границу, устроить себе там веселую жизнь, но кто даст им это сделать, уголовники не ведали совсем. Знали другое: в первые же десять минут пребывания в той же Норвегии либо Финляндии им порасшибают головы об углы добротных тамошних домов, а то, что останется от действий полиции и граждан-добровольцев, выбросят в помойную яму, чтобы там остатки доели мухи.

Но какая Норвегия может быть родиной для Китаева с Егоруниным, или Швеция с Финляндией? С их сладкими заморскими плюшками, лакомой оленьей колбасой, знаменитой сталью, копченой индюшатиной, пивом необычного вкуса (с яблочным соком) и рыбой, которую готовят на вертеле и посыпают не только солью, но и сахаром.

Значит, всякая заграница, какой бы хваленой она ни была, исключалась начисто. Родина для русского человека одна – Россия, и для белоруса Брыля – Россия, и для украинца Савченко, и для горца Хотиева – для всех одна…

Впрочем, пройдет совсем немного времени, и любимая, родная Россия начнет расправляться с ними, как всегда расправлялась с восставшими – уничтожит их.

Такой конец устроит всех «политиков» – в этом и Егорунин, и Китаев были уверены твердо – «пятьдесят восьмая статья» не дрогнет, хотя несут свой тяжелый крест бывшие окопники ни за что. Не могут люди, которые свернули голову фашизму, быть фашистами, а их в этом обвинили. Но Бог справедлив: придет время, когда те, что загнали их когда-то сюда, сами станут тянуть такой тяжелый крест. Известно всем, что правда хоть и болеет, но не умирает.

Некие горячие головы, галдевшие на заседании штаба, считали, что всем надо уходить на север, в Воркуту. Там открыта навигация, действует Северный морской путь, можно будет совершить лихой набег на корабли, захватить какое-нибудь полярное судно и скрыться на нем в районе Америки.

Но все, кто держит сейчас в руках вохровское оружие, не смогут взойти на борт судна – не хватит места. Придется рассыпаться в разные стороны проворным пшеном и растечься по стране. Всех участников восстания не поймают, хотя тех, кого не поймают, будет мало, очень мало, может быть, их вообще не будет, – зеков, захотевших свободы, перебьют, передавят собаками, утопят в реках и болотной бездони, пустят под винты пароходов, накроют бомбовым ковром с самолетов, распылят моровую язву и за компанию отправят на тот свет тысячи людей, но зато о событии этом, о всем, что произошло, останется молва… А раз останется молва, то иной тупой вертухай, прежде чем размозжить прикладом автомата голову немощному заключенному, задумается, а стоит ли это делать? Цель эта, конечно, второстепенная, третьестепенная… Главная цель – уйти отсюда.

Кроме севера можно уходить на юг, – там поднять фронтовиков, слиться с ними в один кулак, побороться за себя, поразмахивать дубинами и пострелять из автоматов… Но это будет уже Вторая социалистическая революция, которая России совсем не нужна. Народ хлебнул и войн, и революций под такую завязку, что больше не влезет… Да больше и не надо. В общем, камнем преткновения оказался один неразрешенный вопрос: куда идти? Куда идти и что делать?

Ночью в лагере был засечен крупный, с плотным сгорбленным туловищем и сильно запавшим ртом человек – губы у него были буквально закручены на десны, зубы отсутствовали, ходил он от одного человека к другому, от одной группы к другой, от лежанки к лежанке, мрачно вглядывался в лица – выискивал что-то. Или кого-то…

Человека этого не трогали, даже вопросов ему не задавали, хотя еще два дня назад его могли и ощипать, как курицу, и отрезанную голову засунуть под микитки. Был он вооружен винтовкой, о том, что такое сон, похоже, даже перестал думать, глаза у него были целиком спрятаны под бровями. Ходил он, ходил и очень внимательно вглядывался в лица, которые видел… Но людей, которые ему были нужны, не находил…

Пока не находил.

К сгорбленному мстителю подошел Гаврилов, досмолил до конца крохотный чинарик – впрочем, от огня боли он совсем не ощущал – отвык; произнес со вздохом:

– Шли бы вы, подполковник, спать.

Гаврилов был человеком вежливым, к народу обращался на «вы», и выбить