Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

выходят к человеческому жилью, когда перестает по реке ползти сало, замирает, на глазах превращаясь в прочный сталистый лед, и когда этот крепкий панцирь вода сбрасывает с себя, каков уровень в реке в разную пору и так далее… Рогозов вел наблюдения впрок, не думая, что они когда-нибудь пригодятся. Но и дневник не помогал преодолеть то, что называется одичанием.

Сейчас он взглянул на себя в черную гладь стекла, за которым виднелись мрачные макушки неподвижных деревьев, уловил плоское желтоватое отражение, присмотрелся к нему, пытаясь отыскать нечто такое, что напомнило бы ему его прошлое, черты прежние – гордые, но нет, не отыскал.

Вдруг ему показалось, что по двору кто-то ходит. Проворно дунул в горлышко лампового стекла, сбивая пламя, схватился за цевье двустволки, подтянул ружье к себе. Взвел курок, пока один – правый, затих, напряженно вглядываясь в черноту – не мелькнет ли там незнакомая чужая тень? И не послышится ль вкрадчивый недобрый шорох? Может, и кобеля уже нет, лежит прирезанный под забором, и кто-нибудь подпаливает сейчас его заимку с угла?

Внутри все похолодело… Но вот под самыми окнами, бряцая цепью, пробежал сторожевой кобель, деловито и спокойно обшаривающий углы таежной усадьбы, потом к окну подошла лайка Сима, умная, узкомордая, со смышлеными ореховыми глазами, сверкавшими в темноте, любимица хозяина, и Рогозов тихо опустил курок ружья. Чего только не померещится в тайге, когда с ней один на один остаешься! И лешаки, и дикие звери безжалостные. «Но все это ерунда, сущий пустяк по сравнению с человеком», – подумал Рогозов. От этой мысли губы сами расплылись в улыбке, вялой и жалкой. Он вглядывался немигающими глазами в черноту окна, успокаиваясь, – кобель звякает цепью, голоса не подает, не встревожен ничем, значит, никого из чужих поблизости нет.

Тяжелы ночи в тайге, не привык еще к ним Рогозов, хоть и немало дней и ночей провел в урманах в одиночку, и охотился, и орехи заготавливал – шишковал, и рыбу в реке брал – всегда один, а вот так жутко, как в эту хмурую предзимнюю пору, раньше не было. Даже сердце стонет – то ли от недоброго предчувствия, то ли к перемене погоды, то ли просто эта страшная могильная жуть – его жизнь – заговорила в нем, разбери. Когда Рогозов укладывался спать, рядом с собою ставил ружье с забитыми в оба ствола жаканами, откатанными вручную, – каждый мог оставить в живом теле настоящие дыры, целые куски мяса вырывал.

…А вскоре вокруг заимки завихрило, запуржило, с небес на землю обрушилась густая – ни зги не видно – крупа, она падала плотно, буквально лилась сплошным потоком из облаков. Когда же этот снежный бунт наконец унялся и Рогозов вышел за изгородь, он поразился строгой торжественности, тиши, какой-то заговоренности, царившим вокруг.

Выпал снег – и успокоилась природа. И на душе у Рогозова стало спокойно, исчезли страхи, холодная оторопь, оцепенение по ночам, когда он, вытянувшись на кровати, сторожко прислушивался.

Зырянка вернулась через два месяца, морозным солнцеликим утром, каких тут бывает мало – зори все в основном темные, свинцовые, недвижные от холода, в воздухе, кажется, навсегда застыл металл, бесчувственные, – а тут утро выдалось легкое, прозрачное, с длинными тенями, радостным визгом собак.

Рогозов вышел на улицу, захватил полным ртом воздуха, закашлялся: крутоватого замеса воздух-то, обжигает, словно спирт. Синие длинные тени, будто прилепленные к комельям деревьев, слепили. Рогозов стиснул глаза, нахлынуло неожиданно радостное чувство, по щекам покатились теплые дробины – слезы.

В это время за изгородью возникло движение, из сугробов выросли две темные фигурки, вначале одна, потом другая, воздух прорезал скрип. Рогозов вскинулся: кого несет? И почему собаки голос не подают, раз чужой идет? Лайки привычно барахтались в снегу, а лохматый угрюмый кобель-сторожевик стоял рядом с Рогозовым, широко раздвинув лапы, и, часто помаргивая, глядел на хозяина. В следующий миг Рогозов понял: вернулась зырянка.

Сделал было несколько поспешных шагов, но остановился, окорачивая себя: нельзя подавать вида, что обрадован, жену надобно держать в строгости. Усмехнулся: раньше у него таких мужичьих привычек не было. Подавил усмешку – там же решил, что с графским прошлым покончено.

Зырянка тем временем топталась у ворот, тщетно пытаясь открыть их, но таежные запоры крепки. Их сразу не возьмешь. Было слышно, как хрустел снег под ее катанками.

Рогозов медленно подошел к воротам, отпер их – даже не ворота отпер, а высокую, сбитую из толстых досок калитку, подождал, когда зырянка войдет, сделал небольшой шаг вперед, взял ее руку в свою, стянул с огрубелых, но душисто пахнущих мылом пальцев варежку – где-то доброе мыло зырянка достала, вот молодец! – прикоснулся к ним губами. Краем глаза отметил, что жена зарделась.

– Ну что ты, ну что… – забормотала она, выдергивая руку.

Улыбнувшись, Рогозов перевел взгляд на довольно плотно укутанного в одежки и оттого казавшегося круглым, как колобок, паренька, застывшего в проеме ворот. На отворотах суконной ушанки, которая была натянута на самый нос паренька, образовалась густая седина инея.

Поймав взгляд Рогозова, зырянка проворно повернулась.

– Он, – проговорила тихо, – он самый…

Рогозов кивнул. Спросил машинально, наверное, потому, что надо было что-то спросить:

– Ездила тяжело?

– А ныне никто легко не ездит.

И будто отрезвила Рогозова – тот хлопнул рукавицами, засуетился, высоко поднимая локти:

– Пошли-ка, дамы и господа, в избу.

В избе паренек разделся, оставшись в довольно справных брюках в рубчик и рубахе с косым крестьянским воротом. Он был коротко острижен, очень коротко, чуть ли не наголо, лицо у него было круглое, с розовыми здоровыми щеками, покрытыми белесым пухом, нос прямой, с двумя родинками на крыльях, расположенными симметрично, похожими на шляпки гвоздей, лоб низкий, гладкий, с плотной кожей, собранной на переносице в складку, бровки рыжие, поставленные торчком, отчего на лице застыло удивленное выражение, а вот глаза – те были отцовскими: маленькие, яростные, упрямые.

– Значит, Димитрий? – задумчивым тоном спросил Рогозов. – Митя?

– Так точно, – неожиданно по-военному четко отозвался паренек, и это понравилось Рогозову. Голос у паренька был высоким, крепким, певец из отрока может вырасти.

– Митя Окороков?

– Окороков.

– А я хочу, чтобы ты Рогозовым был. Понял? Об этом мы… с твоим отцом когда-то договаривались.

– В лагере?

Рогозов поморщился – не надо было пареньку знать такие подробности: лагерь не лагерь – какая разница? Но раз уж знает, то надо дать некоторые пояснения.

– Мы не только в лагере вместе были, а и на фронте. В атаку на германца ходили, в штыковую… – тут Рогозов поймал себя на некой неточности: не ходил ведь