Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Тимофеевна, мудрая особа, продолжала молчать – ситуация такая, что лишние вопросы ни к чему.

– Володька это, Костин брат.

И кентавры, оказывается, способны удивляться – Тимофеевна прижала пальцы к вискам, охнула, заерзала рукою в столе, ища сигареты. Задымила, засмолила табаком, погружая комнату в сизый слоистый туман.

– Ты уверена, что тебе с ним будет хорошо? – справившись с собою, спросила Тимофеевна минут через пять, и вопрос этот не был праздным.

– Уверена.

Тимофеевна склонила грустно голову, на кончике большого носа образовалась капля – то ли простудная, то ли слезная, старела она, что ли, Тимофеевна? – вздохнула.

– Раз уверена, значит, так и поступай, – и словно бы благословила Валентину, – учти только, что вначале многие будут осуждать тебя, но потом привыкнут. Привыкнут и успокоятся.

Вечером в дверь снова позвонил Володя, вошел куда более уверенно, чем в прошлый раз, спокойно разделся, не спеша разулся, натянул на ноги Костины разношенные тапочки.

– Ужинать будешь? – спросила Валентина.

– Буду. Настоящий мужик должен много есть.

Когда он уезжал в Москву, то снова задал вопрос:

– Да или нет?

– Пока не знаю, – качнула Валентина головой задумчиво, хотя про себя сказала «да», она решила сделать Володе сюрприз.

Глава десятая

В своих бедствиях люди склонны винить судьбу, богов и все, что угодно, но только не самих себя.

Платон

В пятьдесят четвертом году земля под заимкой дрогнула, затряслась, мигом подняв Рогозова и Митю Клешню с постелей. Дело было ночью, по осени, погода стояла промозглая, все время валил снег, тяжелый, сырой, липкий. Шел снег плотно, казалось, бросали его с неба целыми охапками, копнами, гулко хлопался о землю, обламывал сучья у деревьев, впрессовывал в размякшую плоть траву, щебенку, булыжники, гнилые пни, палое шишкотье, сломанные ветки.

Сквозь темную пелену снега прорезалось что-то розовое, зыбкое, будто северное сияние заиграло, да пробиться через плотную завесу никак не смогло, подержалось немного и угасло. Снова стало темно.

– Что это? – пробормотал Рогозов, переступая на полу стынущими ногами.

– Может, американцы, бомба? – спросил Митя Клешня, глядя в черное глухое окно. – Вон по радио день-деньской говорят об испытании каких-то бомб. Может, она?

– Не хватало нам еще этого, – недовольно проговорил Рогозов, помял оплывшее во сне лицо пальцами. – Завтра узнаем, что за сияние.

Снег мял землю еще довольно долго, залеплял глаза, ноздри, рот, стоило только высунуться на улицу, сбивал с ног, загонял назад, в тепло.

А когда он чуть сдал, мимо заимки, втягиваясь в тайгу, прошли люди.

Рогозов растворил ворота, хотел было поговорить с ними, но люди были хмурыми, в разговор не вступали. И все же Рогозову удалось узнать, что в тайгу упал заблудившийся в непогоде самолет. Шел к геологам, вез оборудование и заблукал в снеговой каше. Вечером Рогозов долго горбился за столом, задумчивый, молчаливый, даже к белому лебедю своему ни разу не подсел, хотя Митя Клешня и ждал, что тот придвинет к роялю круглую табуретку с вертящейся «шляпой», откинет узкую изящную крышку, тронет пальцами черно-белые блестящие планки. Но нет, не подсел, не тронул клавиши. Что-то грызло, занимало Рогозова, какая-то непростая дума теснилась в его голове, по углам рта крутые складки пролегли, лоб съежился от морщин, глаза наполовину закрыли тяжелые веки.

Потом Рогозов встал, подошел к полке, где гнездились книги, долго водил пальцами по корешкам, наконец извлек две – с чертежами, с заковыристыми формулами, в которых сам черт ногу сломит; Митя Клешня не понимал, что полезного было в этих сухих, смешного вида формулах, какую выгоду из них можно извлечь. Смешные значки, и только.

Приемыш уже и спать улегся, а Рогозов все сидел и сидел за своими книгами, что-то соображал, шевелил губами, морщил лоб, делал записи на листе бумаги, поглядывал задумчиво в черное сумрачное окно, которое часто перечеркивали мелкие хлопья снега, растерял он силу, обмельчал, если бы сейчас самолет свой путь держал, то вряд ли бы о земную твердь хлопнулся: она сейчас ночью хорошо просматривается. Он даже попытался представить, как же выглядит земля сверху ночью, получилось что-то невнятное, серое, зловещее, круглое, будто огромный глаз, затянутый бельмом, усмехнулся ребячьим грезам. Давно с ним подобного не случалось.

К утру воздух стал прозрачным, в нем появились звон и сухость, вызвездился небольшой веселый морозец, усталая, измученная снегопадом земля оправилась. Белизна затопила все вокруг, а то, что чудилось Рогозову – серое, неряшливо-слепое, зловещее, – вовсе исчезло, небо раздвинулось, посвежело, прорезались мелкие, но зато необычайно яркие звезды.

Встав по обыкновению рано, Рогозов принялся сколачивать широкие разлапистые сани. Митя Клешня ходил кругами, глядел на сани, дивился: для чего же это такие? На них целую копну сена можно уволочь. И кто их таскать будет? Лошадь? Вол? Но нет, Рогозов прибил к саням собачьи постромки – ременную упряжь на тринадцать голов. Тринадцать – чертова дюжина, число, которое старые люди обычно избегают, но Рогозов на все эти бабушкины приметы – ноль внимания, делал то, что считал нужным.

Закончив работу, оглядел сани, остался ими доволен – получились что надо, легкие, просторные, ходить долго будут.

Через пару дней Рогозов собрался в тайгу, ушел быстро, налегке, взял с собой только любимую лайку Симу – внучку той самой Симы, что жила у него первые годы в заимке, и будто растворился в чаще седых от мороза деревьев.

Он шел по тайге, вглядывался, примят ли где снег, хотя заметить этого было почти нельзя: на старый снег лег свежий, заровнял все, всматривался в надломленные ветки, в сбитые неосторожным движением сучки, в оборванные еловые лапы, повисшие на ветках, – двигался по следам людей, которые ушли искать самолет.

Разные чувства теснились в рогозовской душе, о многом передумал он, пока шел по малоприметным засечкам в таежную глушь, – было ему жаль самолета и жаль летчиков, видно, погибших, жалость сменяло злорадство: поделом им!.. И знал, что злоба его бессильна. Рогозов никогда не принимал и не любил новую власть, но что он был против нее один – мошка, пылинка, конопляное зернышко. От этой мысли ему становилось жалко себя. Но возвращалось довольство. Как его мяла жизнь, живого места ни на теле, ни в душе не оставила, временами даже казалось – нажми она сильнее, и Рогозов сломался бы. Но нет, не сломался, и сознание этого радовало его.

Сима носилась от дерева к дереву с визгом, с радостным захлебывающимся тявканьем, петляла вокруг, проверяя, нет ли поблизости следов, спугивала шустрых белок, загоняла