Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Конечно же, понимал Рогозов, что теория – одно, практика – другое, что немало времени пройдет, прежде чем он решится подняться в небо, вначале он должен научиться ездить по земле, управлять рулями высоты и поворота, набирать скорость, тормозить, глушить движки, газовать и сбрасывать газ до самого малого, разворачивать самолет – словом, на земле надо овладеть многими навыками, которые потом ему понадобятся в воздухе. Но никогда не думал Рогозов, не предполагал, что с первого же раза у него произойдет осечка, что он не сможет совладать с малым – с двигателями, не сумеет завести их.

Откинувшись назад, он с неожиданной ненавистью посмотрел на циферблаты и кнопки, сплюнул на пол. Тоскливо сжалось у Рогозова сердце, на душе сделалось пусто – никаких других стран и никакой земли, кроме этой, исхоженной вдоль и поперек, болотистой, таежной, израненной ветрами и комариным войском, летним зноем и декабрьскими морозами, ему не видеть. Рогозов приложил руку к сердцу – вот-вот оно остановится… Неужто всем мечтам и надеждам конец? Нет, нет, нет! Взглянул сквозь боковое оконце кабины на близкую тайгу, увидел внизу своих копошащихся в кустах лаек, скривил жалобно губы. Закусил упрямо нижнюю губу, снова стал перебирать пальцами по кнопкам и рычажкам панели, включая и выключая все подряд. Он не верил в то, что самолет не заведется, должен же «дуглас» в конце концов ожить! Есть же все-таки бог на свете! Есть или нет?

Рогозов затрясся в немом плаче.

Выплакавшись, он, постаревший, сгорбленный, с трясущимися руками, выбрался из «дугласа», поковылял к бензиновым бочкам. Заглянул в одну, в другую, в третью, проверяя, есть ли там что-нибудь? Горючее у него еще было, немного, но было. Рогозов налил бензина в ведро, вскарабкался на плоскость «дугласа» и, не глядя, одним махом выплеснул ведро на нос самолета.

В следующий заход облил середину, поморщился от боли, от тоски и от одуряющего, сладковатого запаха горючего. Потом облил хвост «дугласа». Оглядев потемневший от бензиновых потеков корпус, плеснул в ведро еще немного горючего, хотел провести длинную бензиновую дорожку от «дугласа» к кустам, но передумал, отставил ведро в сторону. Бегом, кряхтя от натуги, боли и раздражения, подкатил под самолет опустошенные бочки, свалил туда разные по ходу ремонта «дугласа» придуманные приспособления, деревянные подставки, ненужный инструмент, оглядел все кругом: не осталось ли чего еще? Никаких следов ведь быть не должно. Мысль работала четко: огонь поглотит все, даже с риском лесного пожара, который, впрочем, – Рогозов знал – весной не случится.

Потом схватил за дужку ведерко с бензином, сделал длинную, на глазах высыхающую дорожку, отшвырнул ведерко от себя – так, чтобы оно подкатилось под самолет, сунул руку в карман, сгреб в пальцы все, что там было. Поднес к глазам: что-то он видеть плохо в эти минуты стал – зрение отказывает, вот ведь как. Отделил от мелочья – пуговиц, гвоздиков, шурупов, монет – коробку спичек, ругнулся – барахло с собой таскает, хотел было бросить на землю, но сообразил: следы все-таки, сунул все назад в карман.

Вытянув с опаской руки – как бы самого огонь не хватил, – он чиркнул спичкой по коричневой боковушке коробки и почти не глядя бросил спичку в полувысохший бензиновый след. Попал! Огонь, стремительный, плоский, почти бесцветный, понесся по просеке к «дугласу».

Рогозов, растерянный, с дрожащим лицом, приподнялся на ногах, глядя вслед огню, потом резко повернулся, метнулся в кусты. Прохрипел на бегу, давая команду лайкам:

– За мной!

Те с визгом кинулись следом в лес.

Разным бывает огонь. Бывает очищающим, бывает разрушающим. Есть огонь-мститель, есть огонь-жертва, есть огонь-мольба, есть огонь-плач, есть огонь-радость. Все психологические состояния, присущие человеку, присущи и огню; он наделен теми же пороками и теми же добродетелями, что и человек – слабостью, силой, злом, добротой. Этот огонь разрушал надежды, мечты, желания Рогозова, опрокидывал его навзничь, отбрасывал назад, лишал всего, что он имел. Рогозов даже остановился, хотел было кинуться к самолету, пресечь дорогу пламени, но поздно – над «дугласом» уже взметнулся высокий жаркий костер, страшный, синевато-прозрачный, беспощадный. И Рогозов, махнув рукою обреченно, понесся сквозь кустарник дальше. Собаки, тонко взлаивая, вывалив розовые влажные языки, трусили следом.

Он хрипел, задыхался на бегу, хватался рукою за грудь, но не останавливался – ломился и ломился сквозь чащобу, сквозь влажные от весенней испарины заросли, ощущая, как топот его ног отдается в голове чугунными ударами, как кровью наливаются глаза и земля от этого становится алой, зловещей. Рогозов бежал долго, очень долго, можно было только удивляться, откуда в этом сухом старом теле берется столько выносливости и силы. У него и хрипа уже не было, лишь слабое гаснущее сипенье прорывалось сквозь стиснутые зубы, напряженное лицо побледнело, сделалось совсем пергаментным, спина сгорбилась, словно он каждую минуту ожидал сзади удара, по вискам и щекам мутными горячими струйками катился пот.

Просека с горящим «дугласом» осталась уже далеко, когда над тайгой, обламывая макушки у сосен, сбивая с деревьев белок, пронесся вязкий низкий грохот. Рогозова с силой толкнуло под лопатки, он, распластавшись в воздухе горизонтально, вытянув длинные худые ноги, пролетел метра три, неуправляемый – никакие учебники по технике пилотирования не понадобились, – и, с треском ломая прутья, приземлился в зарослях краснотала. Перевернулся на спину, зажал уши, стиснул веки, ожидая чего-то страшного. Знал, что у «дугласа» рвануло один бак с горючим, сейчас рванет другой. Действительно, через несколько минут грохот снова иссушающим губительным ветром пронесся над тайгой – мчался он, в тряпье обращая птиц, сжигая кусты, пластая, с корнем выдирая из земли молодые деревца, срезая, будто бритвой, макушки сосен, елей, берез и грустных, вгоняющих человека и зверье в тоску осин.

– Все, – просипел Рогозов немощно, – кончено все. – Выгнул спину, отдирая тело от холодной земли: из земли студь зимняя не вытаяла, войдет мерзлота в мозг, в кости, в кровь – и тогда пиши пропало, положат на домашнем погосте рядом с зырянкой. Подумал равнодушно: «Плевать». Рогозов не боялся смерти и умереть был готов в любую минуту. Жаль вот только, лицо его, когда он об этом думал, страдальчески кривилось, на глазах, сухих и жестких, появлялась влага – никого после него на земле не останется, непутевый пасынок Митя Клешня не в счет. Рогозов почувствовал, как опасный холод земли входит в него. «Плевать! Все равно конец один. Кончено все, кончено!»

В следующий миг увидел собак своих, рядком выстроившихся неподалеку, пробормотал жалостливо,