Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– Ах вы, собаченьки мои. Ах вы собаченьки…

Лайки, жмуря ясные зрачки, пристально глядели на хозяина. Рогозов горестно крутил головой, содрогаясь от внутренних спазмов, от слез. Но вот наступил момент, когда тело его перестало трястись, лицо стало спокойным, он выцветшими, совершенно прозрачными от пережитой боли глазами посмотрел вверх, на облака, на тусклую синь, видневшуюся между лохматыми сметанными сгустками, огляделся кругом, проговорил глухо:

– Ладно, жить надо дальше.

Поднялся на ноги и, сгорбив плечи, неуклюжим, тяжелым шагом двинулся напрямик, через тайгу. Знал, что там можно отлежаться, окончательно прийти в себя, зализать душевные раны, залечить порезы, укусы, кровоточащие царапины. «Жизнь на неудачах не кончается, нет», – сказал себе Рогозов. Верно он мыслил – жизнь шла вперед.

Глава одиннадцатая

Сила – источник, начало, основная причина всякого действия, движенья, стремленья.

Владимир Даль

Сколько ни жил на севере Сергей Корнеев, а никак не мог привыкнуть к стуже, к снегу и пустым пространствам. Видно, не во всяком характере это – свыкаться с холодом, сколько ни приручай нас к себе зима, а все о лете да о солнышке мы думаем.

Карташов, как и обещал, проявил свой упрямый характер: выколотил для Корнеева вездеход – новенький, крашенный болотисто-зеленой краской ATЛ – «артиллерийский тягач легкий», или попросту, как зовут в армии, – «атеэлка». Вездеход – это уже не «веревочка» с ее надоевшей заиндевелой крупастой лошадью, трясущейся из села в село со скоростью улитки. Корнеев не знал, как и благодарить за «атеэлку» Карташова.

– А чего благодарить? – похмыкал тот, ощупывая пальцами костистый подбородок. – Когда умру, на могиле пирамидку сооруди, как на фронте. Вот и вся благодарность.

– Типун тебе на язык, дядя Володь.

– Типун не типун, а все туда уйдем. Каждый в свое время. Поскольку я один, как глухарь в урмане, то может статься, что и пирамидку сколотить некому будет. Возьми это дело, Серега, на себя.

Разговор в балке происходил. Мороз был такой, что носа на улицу не высовывай.

Карташов подсел к буржуйке и, поругиваясь, хватил голыми пальцами дверцу за торчок, обжегся, но кинул в горячий зев печушки несколько поленьев. Захлопнул дверцу.

– Старость собственную я, Серега, давно уже ощущаю, – проговорил он, – тут невольно о кладбищенской тумбочке задумаешься. – Помолчав немного, изрек: – Старость – понятие ведь не количественное, а качественное. Человек растет, взрослеет, развивается до определенного возраста, превращаясь из мальчика в мужа, потом наступает некий предел, переломный момент, новая точка отсчета, после коей человек начинает благополучно или неблагополучно – у кого как получится – катиться в старость. Тут-то и подкарауливает его пора, когда возраст становится понятием относительным: человек, мол, имеет тот возраст, который он себе сам дает, и, если хочешь, может вообще не ощущать старости. Коли человек умеет радоваться, способен замечать солнце и звезды, красивых женщин и росу на траве – до той поры, пока он сохраняет в себе эту способность, – он молод. Коли же он не замечает ни птиц, ни росы, ни розовых зорь – значит, это уже старый человек. Даже если ему всего-навсего тридцать пять лет. Старость – это возраст не организма, а духа. И вообще, беря на вооружение избитую истину, возраст – это не прожитое, а пережитое… Одни говорят, что старость – это маразм, другие считают ее очень достойным состоянием души и тела. Впрочем, наверное, сколько существует людей, столько и мнений. Хотя все они схожи в главном, в самой основной и важной сути своей, и расходятся только в деталях. У всякого человека – свое.

Хлопнула дверь, в балок ввалился Синюхин, зубами стащил рукавицы.

– Охо-хо, – покачал головой, поморщился: мороз прихватил щеки.

– Каждый одолевает свою старость в одиночку, старость никогда не бывает коллективной. Как и смерть. – Карташов вздохнул, оглядел Синюхина с головы до ног, сделал жест рукой – давай, мол, к огню.

– Что же, есть какие-нибудь особые рецепты борьбы со старостью? – спросил Корнеев.

– Не знаю. Думаю, что нет. Геронтология – наука, построенная на воздухе. А с другой стороны, жить долго все равно нужно. И держаться до конца. Никогда не надо молодиться – это лишнее и никчемное занятие, а вот думать о том, что закваской, духом своим ты молод, – нужно обязательно. Жизнь стремительна, вмиг засосет и похоронит, даже если ты еще и ходишь, и регулярно ешь, и с соседями ругаешься.

Карташов прилетел на один день из «Трех единиц» – поселка Ныйва. К вечеру должен был прибыть и Костя. Работы много, а летать приходится мало: световой день – с гулькин нос. Зима. Во тьме летать нельзя, лишь в самых пиковых случаях, когда беда за глотку хватает.

Сергей Корнеев, пробурив полторы тысячи метров, начал испытания скважины – через каждые тридцать метров. Ведь если она попадается, залежь, она и шнурковой может быть, и плоской, как блин, – поди узнай, какой характер у нее.

Когда ком солнца сжался в скрюченную птичью лапку и готов был соскользнуть за верхушки недалекого редкого леса, угнетаемого болотной хворью, над буровой прогрохотал задымленный, похожий на огромную головешку вертолет – Костин экипаж ночевал сегодня в Малыгине. А в тягучем синем сумраке Костя прибрел пешком к балкам, малиновый от мороза, рот и брови опорошены снеговой крупкой, газеты с собою принес. Бросил на скамейку.

– Просвещайтесь, а то совсем небось закисли, – положив набок табурет, подсел к печушке.

– Почему один? А где твой славный экипаж? – спросил Карташов.

– У славного экипажа в Малыгине – свои дела, своя личная жизнь. Богу – богово, кесарю – кесарево, слесарю – слесарево.

Сергей вышел из балка, перебежал в соседний – было видно по тени, перечеркнувшей оконце.

– Ишь ты! Бегает, как молодой козел, не одевшись, – Карташов насупился.

– Чего ему одеваться? Кровь молодая, буруном кипит.

– Схватит воспаление легких – и кровь молодая не поможет. – Карташов сощурил глаза. – Драть некому.

Сергей вернулся в балок с посудой – он бегал в столовую, – разложил «шанцевый инструмент» на столе. Следом за ним, минуту спустя, не по-таежному широко, неэкономно распахнулась дверь, в балок ворвался тугой сгустившийся морок, чуть не погасивший печушку, но печушка одолела студь и туман, всосала в себя, из морока вытаяла девушка. Вид у девушки, что принесла из столовой еду, был праздничным – начиная с нарядной, не для тайги, меховушки, наброшенной поверх строгого синего свитера, кончая тугими брючками, сшитыми из «чертовой кожи» – ноской рабочей материи. Брючки были вправлены в кисы – сапожки, сработанные из оленьих лап