Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

конюшен, комнат и других помещений. Уже у самого входа он видит перед собой «товар». На дрянных рогожах, сплетенных из пальмовой мочалы, сидят убого одетые темные дети юга, напоказ иностранцу или купцу. Джелляби, лежа на анкаребе, спокойно покуривает свою трубку и приглашает приходящих осмотреть «эль фархатт» (молодых зверей).

Если посетитель хороший покупщик, то джелляби даже встает, чтобы проводить его туда, где сидят невольники. Тут, не обращая внимания на пол и возраст, заставляет он их показывать зубы, чтобы судить по ним о летах, — как это делают в Германии с продаваемыми лошадьми, — затем принимать всевозможные положения тела, чтобы показать его гибкость, и, наконец, раздеться, чтобы подвергнуться тщательному исследованию какого-нибудь бесчувственного и сластолюбивого варвара — исследованию, которое способно в глубочайшей степени возмутить чувство стыдливости даже дикаря. Рабы остаются перед купцами, по-видимому, совершенно бесчувственными; нисколько не изменяясь в лице, исполняют они все приказания джелляби, позволяют делать с собою все что угодно и переходят из рук в руки, не показывая ни малейшего чувства страдания. Между тем уже один вид раба ужасен для чувствующего европейца! Перед ним человек, уподобляющийся скоту и с которым обращаются как со скотиною. Возмущенный, он отворачивается и уходит из векале; он оставил рынок, на котором обходятся с рабами еще мягко и по-человечески, сравнительно с рынками Внутренней Африки. Он видел на этой мрачной картине немного светлых лучей; но лишь в Судане может он увидеть невольничество во всем его ужасе, лишь там встретит он охоту на рабов.

Когда рассуа, или несущаяся на своих быстроногих конях арабская орда, приближается к отечеству абиссинца или негра, то этим последним грозит порабощение и мучительная барщина, угнетение их туземных нравов, разрыв их священнейших уз, уничтожение их благороднейших чувств. Нечего удивляться, что человек с мужеством вступает в страшную борьбу с своим кровожадным, корыстолюбивым врагом; нечего удивляться, что за жестокость и он платит жестокостью. Турецкое правительство ловит людей затем, чтобы раздавать их вместо жалованья своим чиновникам; арабы хотят иметь рабов, чтобы употреблять их как слуг, которыми можно помыкать как угодно, или продавать их как прибыльный товар. Коричневый или черный житель гор или первобытного леса знает свою судьбу; он умеет постоять за свой очаг и стоит за него. Охота на рабов в настоящее время не так уж прибыльна, как была прежде, когда негр не успел еще узнать, что и его заклятый враг существо смертное. Теперь часто погибнет солдат более, чем удастся поймать врагов.

Еще недалеко то время, когда необразованный сын дикой природы смотрел на белого как на существо неуязвимое, священное, подобное божеству или дьяволу. В 1851 году итальянец Николай Уливи, тот самый купец, который проживал в Хартуме и был известен всему Восточному Судану за мошенника, обманщика, вора и убийцу, начальствовал над торговым флотом, ежегодно посылавшимся из Хартума к Белому Нилу, чтобы производить там меновую торговлю с туземными неграми племен динка, шиллук, нуэр и др. Алчность итальянца не удовлетворялась громадным барышом, получаемым таким способом. Однажды во время торговых сделок в стране кик один из нескольких тысяч негров, собравшихся около судов, поспорил с матросом, который, как ему показалось, надул его, что и было на самом деле. Люди на берегу начали было роптать на вопиющую несправедливость белых. Тогда Никола, устрашившись опасности, которая могла грозить его торговле, и желая показать бедным черным свою силу, приказал пятидесяти солдатам из негров, сопровождавшим торговую экспедицию, стрелять по собравшемуся на берегу народу. Более двадцати негров упали после первого же залпа.

Трепеща, как перед неотразимым судом всемогущих богов, наивные дети природы бросились перед этим преступником на колени; с криками невыразимого ужаса попадали они ниц; с плачем и рыданиями осматривали они тела убитых, из ран которых струилась горячая кровь. Как дети, не способные постичь неисповедимые судьбы Божьи, ощупывали они эти раны, из которых не торчало ни стрел, ни копий. Свинцовые смертоносные пули из оружия белых невидимо совершили свой жестокий путь. В то время огнестрельное оружие не было еще известно черным. Они знали преступника, но не знали, что за оружие было в руках этого преступника. Вот их братья лежат убитые, точно лесные звери! Они видят ужасное событие, но не видят причины его, и с воплем убегают от страшного места.

А Никола Уливи впоследствии похвалялся этим делом. За убитых отомстила только лихорадка.

Мне, быть может, возразят, что жестокость Уливи была печальной необходимостью, способом самосохранения. В том-то и дело, что нет. Несколько тысяч собравшихся негров непременно уничтожили бы эту кучку своих врагов, если бы только они знали, что могут победить их своим оружием. Это мы можем видеть из тех охот на рабов, которые производятся в новейшее время.

Не все негритянские племена остаются до сих пор в неведении относительно белых и их оружия, подобно обманутым кик. Шиллук и динка, такхалэ и дарфурцы, абиссинцы и таби знают, с каким врагом они имеют дело. А если негр убедился, что он сражается с смертным существом, то и белого он всегда победит. Потому эта преступная охота становится все реже, труднее и опаснее…

В том же самом году, который был свидетелем убийств Николы Уливи, Лятиф-паша снаряжал рассуа против такхалэ. Смелый князь, ибо этого имени заслуживает и черный, пытался отомстить врагам своей нации. Он перестал платить дань, которую турки наложили после одного счастливого похода на его землю. Он проник даже во владения турок, в провинцию Кордофан, разрушал там деревни, угонял стада, убивал и уводил в плен людей: он считал себя вправе отомстить за бесчисленные жестокости, которые причинялись когда-то его народу.

Лятиф-паша снарядил против этих земель значительное войско. Более тысячи солдат-негров с Голубого Нила, искони заклятых врагов племени такхале, четыреста конных арнаутов и шесть пушек с своей командой составляли эти военные силы. Подобные войска в прежнее время обыкновенно приводили от пяти- до шестисот пленных. На этот раз все войско было разбито наголову! Негритянский король, к величайшему удивлению, образовал войско, снабженное огнестрельным оружием и обученное перебежчиками. Всякий перебежчик, который являлся к нему со своим оружием, получал от него в подарок хижину и двух жен. Между своими сопленниками он чувствовал себя гораздо лучше, чем в неволе у притеснявших его турок: раб в состоянии забыть самых заклятых своих врагов.

Битва еще и не начиналась, как сотни солдат-негров вышли из рядов своих батальонов и перешли к противнику. Турки, вдобавок дурно предводительствуемые ничтожным полковником, одноглазым, или, как выражаются итальянцы, «отмеченным Христом», всеми солдатами ненавидимым Мохаммедом Ара, принуждены были, несмотря