Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Он не заметил Клешню, не останавливался, сбитый его окликом, на тропке, не говорил с ним, ничего не знал, не ведал, не помнил, что дал разрешение на поездку «атеэлки», – все это проскользнуло мимо его сознания, не задержавшись там ни на секунду, ни на миг. На буровой оглашенно выл дизель, лязгал, ворочался устало автоматический ключ, из последних сил стискивая челюсти – тут шла работа.

– Ну что? – прокричал Корнеев, поднявшись на скользкий от наледи и пролитого масла помост.

– Глину прошли, – отозвался бурильщик Коновалов, новый человек в бригаде. – Камень грызем. Похоже, известняк.

Корнеев диковато, влажными от напряжения и беды глазами глядел на бурильщика, будто бы не веря в то, что бесперспективный пласт кончился, начинается известняк – камень, предваряющий богатый юрский слой. Хотя до юры, как геологи называют добротный древний пласт, еще далеко: бурить и бурить… Юра проходит где-то на глубине трех тысяч метров.

– Раствор держите! – прокричал Корнеев бурильщику.

Тот мотнул головой, поправил сползшую на нос шапку.

– Раствор в норме, по «гетеэну» – один и четыре десятых.

Случается, что бурильщик занизит плотность раствора, разведет его пожиже, чтобы побыстрее бурить, и глядь – ЧП, выброс труб из земной глуби, вышка на боку лежит, скрюченные лапы железные вверх задирает, а над дизелем, который плюется, ревет, вхолостую вращая трансмиссию, уже полыхает, ярится светлое жаркое пламя. Чтобы этого не было, существует точный документ, отклониться от которого нельзя, – ГТН, геолого-технический наряд.

– Смотри внимательнее, – предупредил Корнеев бурильщика Коновалова. – Как бы прихвата не было. На этой глубине прихваты как раз чаще всего и случаются. – Корнеев качнулся, ухватился рукою за трос, свисающий с верховой площадки, другою рукой крепко стиснул виски, ощутил лбом тепло потной ладони, поелозил пальцами в наполненных противным усталым жжением выемках. Тяжелая это вещь, когда в глуби неожиданно замирает, зажатый породой, двухкилометровый столб труб – ни сдвинуть его никак, ни освободить – прихват есть прихват. Вот тогда и начинается настоящая маета, и часто случается, что ничего не помогает, дорогие трубы остаются в земле. Сколько раз такое было, сколько раз. – Очень прошу, – совсем не к месту произнес Корнеев интеллигентное, больше подходящее для званого обеда, чем для задымленной, трясущейся буровой.

– Прихвата, тьфу-тьфу, не должно быть, – бурильщик ткнул рукавицей в ведро, стоявшее рядом. Там плескалась иссиза-коричневая жидкость. – Маслом каждую трубу смазывали.

Корнеев заглянул в дизельную, на задворки буровой, в брезентовый «сарай», где была вырыта яма – там готовился раствор, постоял немного на улице, вглядываясь в небо, в сосновые макушки, облепленные толстыми сахарными нашлепками, в балки, просвечивающие в прогалах между шишкастыми, наполовину ободранными морозом сосновыми стволами, подрагивающими в курном студеном мареве зимнего дня, ощутил, что внутренняя боль понемногу отпускает, ощущение беды слабеет – хотя беда, вот она, рядом, рукой дотянуться можно, ему еще разговор с Костей предстоит, – возникает в нем, крепнет утерянное чувство реальности.

Это важно, очень важно, перемены эти, иначе бы мы все воспринимали в розовом либо в голубом свете, перед нами был бы тогда не мир, а лишь его модель, призрак, нечто слащавое, фальшивое, либо наоборот – все предстало бы в черном тоне, и сгорели бы мы тогда от непреходящего горя.

Обошел кругом буровую, прислушиваясь ко всем звукам, раздающимся рядом (да и не только рядом), – это очень сложно слушать сразу все звуки – мешанина получается, каша, бульон, но он ощутил в себе такую потребность – прислушаться к тиши и ветру, к звону неба, шороху снегов и животному реву механизмов, к голосу сердца и бесшумному движению крови, ощутить себя частью одушевленного, неискромсанного мира, подавить в себе гнев, ярость, отчаяние – все, чем напичкано сейчас его естество, – и спокойным, отрешенным вернуться на площадку.

Несколько раз Корнеев оглянулся на балки: ему казалось, там что-то должно было произойти. Вот только что, он не понимал. И честно говоря, не было у него желания понимать, иначе хрупкая, шаткая тишина, созданная им только что, могла развалиться, поплыть, превратиться в пыль, в воздух.

А Митя Клешня, придя в балок, спрятал водку под подушкой, потом подумал, что слишком это опасно. Достал из-под топчана фанерный чемоданишко с лаковыми точечками – «пшеном» – следами клопов, сунул туда водку. Подальше спрячешь, поближе возьмешь, и, еще не поднявшись на ноги, неожиданно почувствовал, что на него кто-то смотрит – вошел в балок человек, а Митя Клешня этого человека не увидел. Съежился, чувствуя под лопатками мурашки и едва ощутимый холод, приподнялся, бросил быстрый, косой взгляд на дверь.

Вспыхнул, налился кровью: в дверях стоял Воронков.

– Ты чего подглядываешь? – свистящим шепотом поинтересовался Митя Клешня, он стиснул здоровую руку в кулак.

– Не подглядываю я, – миролюбиво ответил тот, – даже и не думал подглядывать. Успокойся.

Но почему все-таки мураши продолжают возиться под лопатками – ох, неприятное это ощущение, – а холод все усиливается? Вон стылость какая по телу пошла, уже дробь на зубах возникла.

– Ты чего? – приглядевшись, спросил Воронков. – Не заболел ли?

– Заболел, – кивнул Митя Клешня, – в кооперации даже водки себе купил. Знобит чегой-то.

– Может, врача надо? – забеспокоился Воронков. – Ты скажи – помощь быстро организую.

– He-а, не надо, – Митя выставил перед собой поблескивающую стянутой красной кожей клешнявку, помотал ею отрицательно, – домашними средствами обойдусь. – Добавил горделиво – с холодом и противными мурашами, ползающими по спине, нужно было бороться, отвлечь их чем-то, изгнать, поэтому и искусственная радость, и треп, и анекдоты – тут все годилось: – Мы ж таежники. А в тайге всяк-кое бывает.

Про прибитые к полу катанки – ни-ни… Ни слова. Воронков тоже ни слова.

В желтых глазах-китайках Воронкова мелькнул, на мгновение зажегшись и тут же потухнув, недоверчивый свет, и этот пламень навел Митю Клешню на кое-какие мысли. Он проговорил спокойно, миролюбиво:

– Слушай, чтой-то мы с тобой живем как кот с собакой, то я на тебя зубами щелкаю, то ты на меня…

Воронков молчал. Раз молчал, значит, Митя Клешня говорил правду и Воронкову, этому слюнявому интеллигенту, крыть было нечем. Митя Клешня говорил и говорил, прислушиваясь к звуку своего голоса, ровно, без сбоев, удивлялся собственному спокойствию, сухости – ничто в нем не бушевало, ни единого намека на костры, столько раз зажигавшиеся за сегодняшний день, съедавшие его по частям, оставлявшие после себя гарь и пепел, исчезло ощущение ущербности, траченности – нич-чего этого, он спокоен, ровен, настроение у него отличное.

– Нет, действительно, чего это мы? – вопрошал