Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Митя Клешня. – Будто у нас больше других голова болит. На Вике, что ль, схлестнулись? – спросил он не то чтобы безучастно, как и должно было быть, а даже радостно, с подъемом, словно вопрос этот был плевый, давным-давно решенный и нечего из-за него копья ломать. – На Вике? Из-за бабы ругаемся? Тьфу! Да это же такая мелочь! Неужто мы, два мужика, в этом простом деле не разберемся? – уловил, как изменились глаза у Воронкова, на шее его дернулся, приподнимаясь, а затем медленно сполз, становясь на место, кадык. – Не пускать же нам из-за этого кровянку?

Вздернув вверх здоровую руку, Митя Клешня прихлопнул ею воздух, словно эстрадный работяга-актер, требующий внимания, скорчившись, забрался под лежак и быстрым, ловким движением распахнув чемоданишко, выхватил оттуда бутылку водки. Метнувшись к столу, поставил ее в центре, из тумбочки добыл два мутноватых, оттого что их давно не мыли, граненых стакана и, подняв популярную посудину, осмотрел на свет, качнул осуждающе головой: на краях стаканов были отчетливо видны отпечатки пальцев.

– Ая-яй, – поднял он брови горестным домиком, хотел было вывалиться в предбанник, вымыть посуду, но удержался от этого благородного жеста. – Ладноть, мыть не будем, все равно заразы в тайге, кроме волчьих котяхов, никакой. Живы останемся, правда?

Неловко морщась, помогая себе зубами, ороговелыми прочными ногтями, потея и жмурясь, сковырнул металлическую шляпку с бутылки. Небрежным движением сдул ее на пол, полстакана налил себе, полстакана Воронкову.

– Слухай, сколько уже рядом мы живем, месяца два, наверное, в этом балке, – Митя обвел глазами нехитрое походное жилье, скудные задымленные стены, на которых ничего, кроме чумазых кепок, одной продырявленной в темени шапки да выцветших до бумажной белесости картинок, выдранных из журнала и приколотых проржавевшими от влаги кнопками, не было, заморгал часто, растроганно, чем здорово тронул Воронкова, – а я, например, до сих пор не знаю, как тебя зовут. Как?

– Михаилом, – отозвался Воронков готовно. – Можно Мишкой.

– О! – округлил рот Митя Клешня. – Так вот в чем дело, Михаил! Бабу мы, дураки, не поделили, э-э, э-э, э-э, – он жалостливо покачал головой, – ни креста, ни совести у нас нет. Еще б чуть – и стреляться готовы были бы.

– Ну, это неверно…

– Чего неверно? Я же вижу. По глазам твоим вижу, туман в них вон плавает, и карбюратором своим, – он хлопнул себя по груди, – им вот чувствую. Не-е, друг, еще чуть – и готовы мы были б стреляться. Да. Не знаю, как ты, а я такое желание имел. Признаюсь. Раза два мысль у меня такая мелькала. А из-за чего стреляться-то? Из-за Вики, ахр-ря! – вскрикнул Митя Клешня, неверяще мотнул головой. – Тьфу! Я вот с нею давеча поговорил и все выяснил. Не подхожу я ей, – Митя Клешня неожиданно ширкнул носом, почувствовал, что изнутри к горлу подступает жалость, поднимается, подвигается вверх, словно дымная волна, еще минута – и захлестнет, утопит его, утянет в свою теплую душную глубь. Но он справился с ней, перекрыл шлюзы, выставил заплотку, и волна жалости послушно откатилась назад. – А раз не подхожу, чего счеты сводить? Твоя Вика, твоя, а не моя… И давай мы на этом мировую заключим. Выпьем вот. Лады? Чтоб не собачиться, а по-нормальному жить.

– Давай выпьем. Спасибо тебе, – растроганно пробормотал Воронков, – спасибо. Даже не думал, что ты такой… Большой души человек. Просто молодец! Не думал…

– А ты думай, – назидательно произнес Митя Клешня.

– Непреложная истина, – Воронков сдернул с головы шапку, бросил ее на топчан, запустил пальцы в густые, жестяно затрещавшие волосы. Проволочная щетка, скребок, которым моют, холят лошадей, а не волосы, от кого он только их в наследство заполучил?

Клешня взглянул на часы – надо было спешить, Рогозов с ружьями уже ждал на заимке. Почувствовал в себе азарт, желание двигаться, стрелять. Он поднял стакан:

– Давай выпьем за мир, за дружбу и чтоб никогда больше не ссориться. А?

– Давай, – Воронков стрельнул желтыми глазами в Митин стакан, – ты вроде сейчас за рулем… Не боишься, что прихватить могут?

– Кто-о? – протянул Митя Клешня вопросительно. – Кто прихватит? Кругом тайга, а в ней никаких иных милиционеров, окромя медведей, нет. И не бывает. Да и то мохнатые до весны в берлогу залегли, не до регулировки движения им сейчас, – Клешня коротко хохотнул. – Поехали! За мир и дружбу.

Решительным махом Митя Клешня опрокинул стакан. Подмигнул Воронкову, подбадривая – пей, чего ждешь? Но тот медлил, и Клешня понимал, почему тот медлил – на буровой был сухой закон, и Воронков как всякий дисциплинированный человек (в Заполярье служил, исполнительным солдатом, отличником боевой и политической подготовки был, разве такой позволит себе ослушаться?) мешкал. Колебался Воронков, хотя и знал, что колебание – признак слабой воли. С одной стороны, хотелось с Митей Клешней помириться, а с другой – выпившим на помосте появляться нельзя было! Можно, например, рукавом в трансмиссию угодить, и тогда пойдет ломать, крушить человека машина, выплюнет из собственной пасти раскатанным в лепешку. А кому этого хочется?

– Ну, чего же ты? – тихо спросил Митя Клешня, и по его голосу Воронков решил, что если он сейчас не выпьет – не только не помирится, а еще хуже сделает – обретет врага уже на всю жизнь.

Если говорить откровенно, Митю Клешню со всеми его угрожающе-косыми взглядами Воронков не боялся, но очень уж не хотелось «собачиться», говоря языком того же Мити, жить в ссоре – в балке должен быть мир, покой и тепло, постоянно радушная обстановка, в которой отдыхают тело и душа, и образовавшуюся трещину-ломину надобно не расширять, превращая в черную глубокую пропасть, а заделывать прочным строительным материалом, цементировать взаимным доверием.

– Ну? – Митин голос сделался еще тише.

– Сейчас. Погоди. Дай с духом собраться, – Воронков с шумом вытолкнул из себя воздух и, стрельнув в последний раз трезвым взором в стакан, поднес его ко рту. – Закуски бы какой-нибудь…

– После в столовку к Вике забежим – кинет чего-нибудь нам на зуб.

Воронков согласно смежил веки и, осторожно приблизившись к стакану ртом, начал пить, звучно прихлебывая, стукаясь зубами о край стакана. Митя Клешня внимательно следил. Когда Воронков запрокинул голову, Клешня коротко размахнулся и ударил кулаком по донышку стакана. Стакан выкрошил Воронкову передние зубы, разорвал губы. Замычав немо, Воронков упал на пол, и Клешня что есть силы двинул его сапогом. Один раз, потом второй.

– Оставайся тут, отдыхай, – пробормотал он и выскочил на улицу, одеваясь на ходу.

Вездеход вот он, стоял рядом.

– Целуйся теперь со своей кралей ненаглядной, если будет теперь, чем целоваться, – снова пробормотал Митя Клешня. Оглянувшись –