Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

href="ch2-858.xhtml#id362">[858]. Однако финальную точку, пожалуй, поставила Yorkshire Post: «Печальные события последних недель показали в двух особенно значимых аспектах, что король Эдуард, по сути, по своей природе не подходил для должности, предъявляющей столь высокие требования к тому, кто занимает ее», смягчив вердикт словами: «Мы с безграничным сожалением вспоминаем все то, что его народ любил в нем как в Принце и человеке»[859].

Редко кому выпадает возможность прочитать свой прижизненный некролог. Если Эдуард и просматривал утреннюю прессу, то в мемуарах об этом не обмолвился ни словом и, скорее всего, был занят работой над заявлением об отречении. Текст в основном подготовил Монктон, хотя Эдуард настоял на включении нескольких фраз, например: «Я счел невозможным нести тяжкое бремя ответственности и исполнять свои обязанности Короля так, как я хотел бы, без помощи и поддержки женщины, которую я люблю»[860]. Пока монарх трудился над заявлением, Монктон отправился на Пикадилли к герцогу Йоркскому, чтобы обсудить будущий титул Эдуарда. Он тактично указал, что Акт об отречении не отменял права Эдуарда именоваться «Его Королевским Высочеством»; для этого нужен был бы новый парламентский акт. Как сформулировал Монктон, «Король… отрекался от любых прав на Трон, но не от Королевского происхождения, которое он разделял со своими братьями»[861].

Пикок уже обсуждал этот вопрос с Даунинг-стрит, и общее мнение сводилось к тому, что Эдуард временно станет «Его Королевским Высочеством принцем Эдуардом», пока герцог Йоркский не взойдет на престол и не сможет пожаловать ему другой титул. Чиновник сэр Клод Шустер указал, что «хотя Король сразу после восшествия на престол и получит право возвести принца Эдуарда в герцогское достоинство, было бы нарушением прецедента и обычая реализовывать это право до принесения им присяги завтра»[862]. Никто не хотел начинать правление нового короля – третьего за 1936 год – с малейших намеков на неконституционность. Сохранялась и неопределенность в вопросе содержания Эдуарда, хотя существовала надежда на великодушие Берти. Скоро эта нерешенность вопроса о содержании окажется роковой ошибкой, но в тот момент преобладало общее понимание, что главное соглашение достигнуто, а уточнение деталей – дело будущего.

Тем временем в парламенте близилось окончательное голосование по Биллю об отречении. В его принятии мало кто сомневался, особенно после триумфальной речи Болдуина накануне, но раздавались и голоса протеста, которые Николсон описал как «несколько республиканских выступлений… в духе “чары рассеялись, зачем их вновь наводить?”»[863]. Джеймс Макстон, председатель Независимой лейбористской партии, назвал монархию «символом классового общества», надеясь, что ей нанесен непоправимый удар. Его коллега Джордж Бьюкенен вызвал немалое волнение, намекнув на сговор в деле о разводе Уоллис, все еще находившемся на рассмотрении: «Бракоразводный процесс был инициирован, хотя всем вам известно, что это было нарушением закона. Вы попираете собственные законы ради богатой и избалованной королевской особы»[864].

Однако протесты Макстона и Бьюкенена ничего не изменили. Билль был одобрен во втором чтении подавляющим большинством – 403 против 5. Проводя его через третье чтение, Болдуин отдал дань уважения Эдуарду, сказав: «Мы всегда будем с уважением и любовью помнить его беззаветную и верную службу стране в качестве Принца Уэльского и в течение недолгого пребывания на Престоле». Палата лордов утвердила билль всего за четверть часа, после чего Клерк Парламентов сэр Генри Бэйдли зачитал Декларацию об отречении. Лорд Зетленд вспоминал: «Сомневаюсь, что многие из нас, присутствовавших там, переживут более драматичный момент, чем тот, когда сэр Г. Бэйдли повернулся от трех лордов перед троном к спикеру и членам палаты общин у барьера и произнес слова Le Roy le veult[865]»[866]. Дафф Купер счел, что Бэйдли произнес это «сделав особый, трагический акцент»[867]. Без восьми минут час 11 декабря 1936 года Эдуард VIII перестал быть королем. Он царствовал 326 дней – кратчайший срок со времен леди Джейн Грей.

В ту самую минуту, когда формальности отречения были соблюдены, бывший монарх обедал в Форте с Черчиллем. Политик позвонил ранее в тот день и попросил о встрече, к некоторому неудовольствию Пикока. Казначей герцогства просто написал «Черт!» в своем отчете за день и позже включил Черчилля в список «виновных» в своем описании отречения, наряду с Хармсвортом, Ротермиром и Бивербруком, заявив о них: «Если когда-нибудь станет известна история их деятельности, это будет неприятная история»[868]. В то время, однако, Черчилль был весьма желанным гостем; Монктон прокомментировал: «Он значительно улучшил форму предлагаемой радиотрансляции – хотя и не изменил сути»[869]. Эдуард охотно признавал, что несколько самых запоминающихся строк были предложены им («которые опытный знаток “Черчиллианы” мог бы заметить с первого взгляда»), например как он был «воспитан в конституционной традиции своим Отцом» и его описание Берти: «Он обладает одним несравненным благом, которым наслаждаются многие из вас и которого лишен я, – счастливым домом с женой и детьми»[870].

За прощальным обедом Эдуард был охвачен почти эйфорическим чувством свободы, какое испытывают солдаты после демобилизации. За прощальным обедом Монктон отмечал его «прекрасное расположение духа», рожденное из облегчения и предвкушения побега из Англии от гнета последних месяцев. Он был словно пьян от волнения. Окружающие же смотрели на его скорый отъезд со смешанными чувствами. Когда обед подошел к концу, едва получив официальное известие о конце царствования Эдуарда, Черчилль и Монктон собрались в Лондон. Политик, застыв на пороге, был глубоко тронут; он мерно постукивал тростью по полу, а затем продекламировал две строки Эндрю Марвелла:

Он низости не сделал и неправды

В тот достопамятный момент.

Монктон тотчас распознал отсылку. Черчилль цитировал «Горацианскую оду по случаю возвращения Кромвеля из Ирландии» (An Horatian Ode Upon Cromwell’s Return from Ireland) Марвелла. В этом произведении поэт с явным сочувствием писал о казни Карла I. Если бы Черчилль прочел дальше, Эдуард, надо полагать, пришел бы в недоумение от этой параллели:

Но взглядом острым он

Топора клинок измерил;

И не призвал богов с вульгарной злобой

В защиту прав беспомощных своих,

Но преклонил главу прекрасную

Вниз, словно на постель.

Король не был мертв, но наступило время неопределенности. Первоначальное предложение – чтобы королева Мария обратилась к народу с утешением и завуалированным напоминанием о преемственности власти – было отклонено Уилсоном. Вместо этого было составлено заявление для прессы, написанное Космо Лэнгом от ее имени. Обращенное «к народу этой нации и Империи», оно носило личный характер: «Мне нет нужды говорить вам о той скорби, что наполняет сердце матери при мысли, что мой дорогой сын счел своим долгом