Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

ты знаешь мою преданность ему, и я плакал, когда ты сказала, что он был лишь человеком». Он признавал, что отец пришел бы в ужас от его поступка – «Ему было бы трудно постичь, что я совершил», – но ошибочно приписывал бо́льшее понимание королеве Марии, говоря: «Ты же справляешься куда лучше, и я люблю тебя за это и не могу без боли думать о том напряжении, которое выпало на твою долю в этот последний месяц».

Значительная часть письма была отведена Уоллис («Единственное, что ужасно трудно для меня, – это то, что я не увижу Уоллис до 27 апреля, но мы с ней переживем эту разлуку, зная о великой любви, счастье и товариществе, которые, мы уверены, можем дать друг другу»). Он, похоже, совершенно не осознавал серьезности своих поступков, беззаботно отмахиваясь от конституционного кризиса, им же и вызванного, говоря: «Это был большой шаг, но я знаю, что в конце концов так будет лучше для всех и Берти станет прекрасным королем, сможет править без всяких потрясений и обнаружит, что я оставил Корону и Трон такими же, какими их оставил папа, на том же высоком уровне, что поддерживался веками». Он даже выражал надежду на возвращение в Англию, «как только это будет удобно Берти и уместно для Страны, ведь мы знаем, что нет другой страны, где стоило бы жить», хотя, по крайней мере, проявил достаточно такта, чтобы признать: «Мы никогда не сделаем этого без его приглашения». Завершая восхвалением своих «прекрасных священных чувств к Уоллис и преданности тебе, моя мать»[896], он продолжал демонстрировать свой неизменный недостаток такта и понимания, теперь уже как человек, а не монарх.

И пока он изливал на бумагу свою длинную тираду самооправдания, «Фьюри» рассекал ночные волны, унося прочь своего некогда царственного пассажира, который продолжал болтать и строчить письма, пока это было возможно. Саймон же, описывая кризис, нашел уместным процитировать «Люсидаса» (Lycidas) Мильтона, размышляя о прощальном плавании герцога: «Слепая фурия рукой узлистой / Нить краткой жизни обрывает…»[897][898].

Монктон и Томас вместе вернулись в Лондон; это путешествие Монктон охарактеризовал как «очень печальное». Томас, служивший Эдуарду 17 лет, был особенно расстроен, чувствуя, что не выполнил свой долг и что «практически труд всей его жизни потерпел крушение». «Мы, школьные товарищи, [испытывали] то же горе, что и юнец, возвращающийся на учебу; и подозреваю, вели себя так же»[899]. Вечно преданный юрист, поспав всего пару часов, отправился в Форт Бельведер, чтобы убедиться, что там не осталось ничего компрометирующего или личного. Забрать пришлось лишь две вещи: записку с каннским номером Уоллис и биографию миссис Фицгерберт – той, с кем Уоллис так упоенно сравнивала себя в начале года.

Чувства Монктона – и к человеку, и к делу – нашли, пожалуй, самое точное и глубокое выражение в письме, отправленном им королеве Марии наутро после отречения. Даже несмотря на изнеможение и деликатность момента, требовавшую такта в общении с венценосной особой, письмо это поражало своим состраданием и проницательностью. Передав слова Эдуарда, восхищавшегося матерью («Какой вы были благородной и какой милой с ним, и особенно в конце, когда ему это было нужнее всего»), Монктон поделился своими размышлениями о будущем человека, оставившего трон: «В нем есть, и я думаю, всегда будет, величие и слава. Даже его недостатки и безрассудства несут на себе отпечаток величия. И он, я уверен, никогда не позволит себе тех опасных авантюр, которых некоторые, не без причины, опасаются. Он показал, что ему дорого чувство общности: и он глубоко прочувствовал общность семьи с ним прошлой ночью»[900].

Неизменно преданный и порядочный, Монктон был лучшим другом, чем Эдуард того заслуживал. И его надежды на то, что герцог избежит «опасных авантюр», со временем окажутся необоснованными. И все же ему удалось сформулировать нечто важное о том непреходящем увлечении Эдуардом и его связью с Уоллис, которое сохраняется и сегодня. Он был никудышным, сумасбродным правителем, одержимым и требовательным любовником и, за редкими исключениями проявлений сочувствия и порядочности, эгоистичным и легкомысленным человеком. Зиглер называет его «не тем человеком не на том месте… жалкой фигурой»[901]. Но при этом он привнес в институт монархии гламур и воодушевление, которые сделали его, пожалуй, самой известной и востребованной личностью в Англии, если не в Европе. Он обладал большей легкостью в общении с простым народом, чем любая кинозвезда. Это сделало его невероятно популярным и значило, что каждое его действие будет пристально и жадно изучаться. Он возмущался этим вниманием и, подобно Грете Гарбо, решил: «Я хочу быть один» – лишь в обществе Уоллис. Это уединение, ставшее его уделом до конца дней, оказалось горьким и тоскливым, лишь изредка нарушаемым скандалами и спорами.

И все же, уплывая в ночь, он мог с гордостью тешить себя мыслью, что не был рядовым человеком – или рядовым монархом. Он решительно отверг вековые условности и ожидания, диктовавшие поведение королей, заменив их дерзким гимном индивидуализму. Этим он предвосхитил столетие, в котором долг и честь все чаще будут уступать место свободе воли и самореализации. В этом смысле он был именно тем, кого Эмеральд Кунард назвала «самым модернистским человеком на свете».

Уайльд однажды написал: «Я был человеком, олицетворявшим искусство и культуру своей эпохи». В Европе, стоявшей на пороге великих потрясений, Эдуард мог бы заявить, что он был человеком и монархом, ставшим символом культа личности, воцарившегося в обществе. Он утратил связь с английской землей. Вместо этого он стал гражданином мира и одновременно – гражданином ниоткуда, без корней, без родины, вечным скитальцем, обреченным существовать на неохотные подачки и остатки былой славы: этакий Старый Мореход, но с комфортом клубного класса. Положение, философски интригующее, но по-человечески глубоко безрадостное. И винить в этом он мог только себя.

Эпилог

«Во тьме»

«Так закончилось правление, о котором скажешь лишь одно: лучше б не начиналось», – подытожил Хардинг в своем личном дневнике о кризисе, повторяя слова друга Доусона. Бывший секретарь короля не испытывал к нему симпатии, жалуясь: «Трудно найти человека, менее годного для роли конституционного монарха – все достоинства его были на поверхности, а под ней – один песок». Отметая народную любовь к герцогу – «Его власть над сердцами бедняков держалась лишь на иллюзии, порожденной его поверхностным обаянием», – Хардинг с удовольствием констатировал отъезд Эдуарда и Уоллис, торжествуя: «Трагичным было их финальное разочарование, и это самая печальная сторона эпизода – невиданного в истории и полного неслыханных опасностей, – из которого наша Империя вышла обновленной и сильной, торжествуя в единстве общих идеалов». Король ушел. Да здравствует король!

Но