Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– Зачем? – Митя Клешня даже за голову схватился, лицо стало серым.

– Чтоб не лез не в свои дела, – прохрипел Рогозов заведенно, выбил израсходованные патроны на дно кабины, загнал в черные отдушины стволов новые, – чтобы знал дядя – шутить с ним не будут.

– А если собьем?

– Еще лучше будет, дур-рак, – выкрикнул Рогозов, высунулся с ружьем наружу, – свидетелей тогда песцы за милую душу вместе с потрохами и ботинками съедят. Понятно тебе?

Вертолет после выстрела начал проворно набирать высоту, ложась набок и делая крутой вираж. Рев мотора сделался еще более громким, назойливым, опасным.

– Всю охоту, сволочь, испортил, – выругался Рогозов и проводил жадным взглядом оленье стадо.

Понимал Рогозов: надо бы и от вертолета оторваться и оленей догнать – два дела сделать, но как? Мешают все-таки летуны здорово.

– Давай вперед, не бойся! – скомандовал он Мите Клешне, проскользил стволом ружья по небу, снова беря вертолет на мушку. – Сейчас мы тебя, голубчика, учить будем, чтоб нос в чужие дела не совал…

– Ахр-ря! – то ли чихнул, то ли выкрикнул Митя. – А нас… Нас за это ведь посадят!

– Заткнись! – грубо, по-площадному (ну, граф!) выкрикнул Рогозов, нажал пальцем на одну спусковую собачку, потом на другую. Грохнуло подряд два выстрела, и оба – это точно – угодили в цель. Вертолет, похоже, даже поддели, чуть ли набок не завалили эти два выстрела. Рогозов снова выбил из стволов гильзы, вогнал новые патроны, с треском захлопнул ружье.

У Мити руки дрожали, сделались неверными, потными – и куда только подевалась его давешняя ловкость? – «атеэлка» шла рывками, дергалась, уходила от оленьего следа то влево, то вправо… Он готов был взять весь сегодняшний день назад, вернуться в утро, без задержки промчаться мимо малыгинской кооперации, не думая ни о каком «зеленом змие», мирно поговорить с Воронковым и угостить его пряниками, а вместо охоты завалиться спать, прислушиваясь сквозь сон к недалекому, ставшему таким привычным, даже домашним рокоту работающей буровой.

Эх, вернуть бы все это назад, отработать время вспять – и он прожил бы этот день по-иному. Совсем по-иному. Но не дано было – вот и тряслось у него что-то внутри, сдавливало дыхание; лицо его, широкое и полное, как только что вынутая из печи коврига хлеба, неожиданно заострилось, словно у мертвеца, черты сделались мелкими, неприметными, глаза выцвели, совсем стали маленькими, как конопляное зернышко, линялыми – все в нем начало сдавать.

– Ровнее веди машину! – прохрипел Рогозов, и Митя Клешня, подстегнутый этим задавленным, лишенным тепла и жалости криком, на мгновенье выпрямился, взор его прояснел, и он увидел совсем недалеко от машины загнанное оленье стадо, которое уже не могло бежать – плелось, обреченное, оглушенное стрельбой, грохотом моторов, вонью, болью, страхом, еле-еле тащилось оно по чарыму. Не стадо это уже было, нет, а дохлое, выжатое до последней кровинки-жиринки, ходячее мясо, и только. Мясо, что и в пищу-то, наверное, теперь не годится.

Вертолет снова сделал круг над «атеэлкой» – было понятно, что летчики предупреждают стрелков, требуют прекратить гон, стрельбу – естественно, они засекли вездеход, и теперь седокам-пассажирам, любителям оленины-лосятины несдобровать – ответить им придется, перед судом предстать, вот так. Если за лосей-оленей стрелки штрафом могут отделаться, то за пальбу по вертолету – вряд ли. Затрясся Клешня, захныкал, кривя лицо, не обращая внимания на грозные взгляды Рогозова: жаль было Мите себя и свою загубленную жизнь.

Хотел прикрикнуть на него Рогозов, да не стал – бесполезно это было, приемыш от страха уже потерял контроль над собой и поэтому не уйти им, не оторваться от преследователей – все, надо ставить точку!

Рогозов считал – еще с давней поры, с первой империалистической войны, что искусство проигрывать – не менее важное и трудное, чем искусство одерживать победу. Побеждать могут разные люди – с совершенно различными характерами и биографиями, с разной военной подготовкой и боевым даром, а вот достойно проигрывать, сохранять в себе крепость духа, не чувствовать себя расплющенным, смятым, уничтоженным – такое дано только сильным. Рогозов считал себя сильным человеком – и имел на это все основания.

Вертолет снизился, прошел над самой машиной, не боясь никаких выстрелов, разметал, рассеял в разные стороны оленье стадо – звери побежали кто куда, и это окончательно добило Рогозова: гоняться за каждым оленем в отдельности – уже не охота, а пустая трата времени, беготня.

Взревел гулко и мощно мотором вертолет: он предупреждал…

– Предупреждаешь? – прохрипел Рогозов и вдруг резко выкинул руку в распахнутую дверцу, сложил пальцы в общеизвестную комбинацию. – На-кось, выкуси! Видел это? Видел?

И когда вертолет снова сделал круг и опять прошел низко над «атеэлкой», Рогозов выставил из кабины ружье, будто зенитку, сделал еще два выстрела. Он словно бы с ума сошел, Рогозов, – может, это и есть на самом деле? – костлявое лицо его полыхало темным кирпичным пламенем, глаза, злые, пьяно светящиеся, буквально выкатывались из-под бровей, верхняя губа нервно дергалась, обнажая прочные, древесного цвета зубы, – страшен был сейчас Рогозов.

Мите Клешне показалось, что последние два жакана, угодившие в вертолет, нанесли ему какой-то ущерб, как бы рану. Словом, то, чего раньше не было. Тело вертолета, будто нечто живое, пробила дрожь, сквозь рокот моторов проклюнулся странный звон, хруст, словно в этой умной и сильной, хотя и старой, машине что-то отломалось, шлепнулось на дно железного брюха.

В следующий момент Мите Клешне показалось, что из-под вертолетного винта выхлестывает дым, слабый и пока что неприметный, прозрачный, лопасти, завращавшись быстрее обычного, начали рубить, уничтожать этот дым – примету катастрофы, у Мити что-то сразу осыпалось внутри, словно холода ударили: осенний лист начал падать, дробью заскакала зрелая ягода, сбитая ветром, – затряс Митя плечами в страшном ознобе, показалось: рухнет сейчас вертолет. Но нет, машина резко пошла вверх, становясь сразу невидимой, звук ее стал тише и на несколько минут вроде бы исчез совсем – слышен был только грохот собственного Митиного сердца да звяканье металла «атеэлки», и всё – тишь самая настоящая наступила, но вдруг вертолет, появившись впереди, пронесся совсем низко над «атеэлкой», из-под закопченного смрадного пуза на вездеход выплеснулась прозрачная водянистая простыня, с грохотом прошлась по железному верху кабины, густо протекла в кузов, сквозь приотворенные двери и окна просыпалась в кабину. Митя Клешня не сразу понял, что это такое…

Глава двадцатая

Все течет, все изменяется – свидетельствует седая мудрость. Так было. Так есть. Так будет.