Тридцать третий румб - Мария Валерьевна Голикова

твёрдая земля – в нескольких милях под килем судна, и похолодел. Над пинасом со всех сторон вздымались огромные чёрно-зелёные валы, ветер то свистел, то стонал, то ревел в снастях. Казалось, будто над снастями носились и выли какие-то дикие призраки. Наш «Святой Христофор» надрывно скрипел, перекатываясь с одной водяной горы на другую, словно тащил непосильную ношу. «Святой Бенедикт» мы потеряли из виду.

Ветер смешался с водяной пылью и при каждом порыве щедро обдавал нас брызгами. Всё было мокрым, казалось, весь пинас промок и продрог насквозь. Высокие штормовые паруса надувались, и пинас с трудом подвигался вперёд, вздрагивая от ударов волн в борта, с жалобным скрипом забирался на очередную водяную громаду, а потом тяжело скатывался с неё носом вниз. В такие моменты казалось, что он падает, вот сейчас прямиком уйдёт в пучину, и волны сомкнутся над ним. Но он ненадолго зарывался носом в воду и, скрипя, взбирался на очередную волну. Вдали океан выглядел серым, словно кипел, и только вблизи открывалась его чёрная глубина. Когда огромные волны поднимались над нами, я смотрел на их тёмные склоны и шептал молитвы. Океан казался огромным чудовищем, которого разбудили по неосторожности; его гневный рёв смешивался с воем ветра и отчаянным скрипом судна, и от этих звуков кровь стыла в жилах.

Мой взгляд упал на Гвидо, который глядел на бушующий океан зачарованно, как кролик на удава. Его лицо было белее мела. Потом он выкрикнул что-то странным высоким голосом и кинулся к борту.

– No! Ты что, свихнулся?! Вернись!!! – заорал Франческо.

Но Гвидо не слышал – он прыгнул за борт, взмахнув руками, и огромная волна накрыла его. Больше он не показывался над водой.

– Diavolo! Как он мог… это же смертный грех! – выговорил Франческо и перекрестился. Его лицо было мокрым от воды, но я увидел, что из глаз потекли слёзы.

– Ему теперь перед Богом отвечать, – ответил Филиппо и хлопнул Франческо по плечу.

Я почувствовал, что меня сейчас вывернет наизнанку, и кинулся к подветренному борту. Перегнулся, ощущая, как без толку сводит внутренности. Потом тряхнул головой, чтобы прийти в себя. Тело плохо слушалось, руки дрожали. Пинас дёргался во все стороны. Ребята вытягивали какую-то снасть, и я, ругаясь сквозь зубы, пошёл к ним и ухватился за ходовой конец, надеясь отвлечься за работой. Но меня ненадолго хватило, опять пришлось всё бросить и тащиться к подветренному борту. Я старался ни о чём не думать и ни на что не обращать внимания, чтобы не поддаться панике. Но после очередного приступа морской болезни, не помню, какого по счёту, накатила отвратительная липкая слабость, я уже не смог идти и сполз на палубу. Ещё никогда я не видел смерть так близко и не ощущал её близость так остро – эти водяные горы, этот беспощадный ветер, трепавший наш пинас. Перед глазами всё ещё стояло белое лицо Гвидо. Я представил, как его тело опускается на дно, в темноту, опускается без конца… До дна, должно быть, несколько миль… Мне мучительно захотелось, чтобы судно перестало качаться хоть на минуту. В глазах то и дело темнело, я старался остановить на чём-нибудь взгляд, но всё уплывало, как во сне. Я испугался, что потеряю сознание и меня смоет за борт. Вдруг пинас кинуло вбок, и палуба ушла у меня из-под ног. Я поскользнулся, упал ничком, ударился щекой о мокрые просмолённые доски и провалился в зелёную тьму.

Меня привела в чувство холодная волна, окатившая меня с головы до ног. Я ощутил во рту горько-солёный вкус океанской воды и открыл глаза. Стояли сумерки, а может, так только казалось из-за тёмных туч. Шторм не ослабевал. Я с трудом приподнялся. Мутило так, что хотелось вывернуть всё нутро наизнанку, голова кружилась, пальцы не слушались, как верёвочные. А пинас раскачивался и надсадно скрипел. Я гнал от себя мысли о смерти, но в ту минуту она казалась скорой и неизбежной. Я опять начал повторять молитвы, почти бездумно, только чтобы хоть как-то овладеть собой и отогнать ужас. Приподнялся, посмотрел за борт – и вдали, во мгле, увидел большой корабль, который показался мне очень странным. Я сразу даже не понял почему, а потом до меня дошло: он шёл круто к ветру, почти против ветра, и шёл спокойно и уверенно. Это был не «Святой Бенедикт». У меня сразу мелькнула мысль о «Летучем голландце», но мне почему-то показалось, что это не он. На миг даже захотелось оказаться на том корабле – его как будто почти не качало. «А впрочем, если это и „Летучий голландец“, неудивительно. В недобрую переделку мы попали… Какой же я дурак, что пошёл в море!» – подумал я с досадой и опять сполз на палубу.

– Серость морская[16], какого чёрта ты здесь делаешь! – раздался прямо надо мной сердитый голос боцмана. – Свалился – так валяйся в кубрике, нечего мешаться под ногами! Ещё не хватало, чтоб тебя за борт смыло, и так работать некому!

– Вот ещё, буду я валяться, со мной всё в порядке, – огрызнулся я и встал.

Вспомнил слова одного из старых матросов, которые услышал утром: «Как отличить настоящего моряка? В бурю он ни за что не уйдёт с палубы! Пассажиры уползут в каюты! Береговые крысы, маменькины сынки, которым нечего делать в море, тоже заберутся в койки и будут лежать зелёные! А настоящий моряк не боится ни качки, ни волн, ни ветра, он всегда наверху!» Вот мы с Франческо услышали это и договорились держаться наверху до последнего. Но не успела пройти склянка, как морская болезнь снова меня одолела.

– Опять травишь море[17], сопляк? – бросил Луиджи, проходя мимо меня. Его, подлеца, не укачивало.

– Это его от тебя с души воротит! – ответил за меня Франческо. Его тоже укачало, но не так сильно, как меня. Вот ведь счастливец, даже завидно.

Но с палубы я всё-таки не ушёл. Правда, нормально соображать начал только на следующее утро. Качка вроде поутихла. Голова разламывалась, ноги плоховато держали, но уже почти не мутило – и на том спасибо. На море я старался не глядеть – мне казалось, что я лет двести не видел ничего, кроме волн, которые без конца качаются вверх-вниз. Когда я закрывал глаза, они всё равно продолжали качаться и перекатываться.

– Как ты? – спросил я у Франческо.

– Да вроде очухался. Думал, не спасёмся, потонем тут, всю ночь молился святому Николаю. Ночью с места сорвало пушку,