Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Если же они и не «делали всего этого», то в ходе триалога врачи учились жить со здоровым недоумением перед безумием, какое некогда продемонстрировал суд Шребера. «А что еще, кроме медицинского диагноза, может означать шизофренический психоз? – задается вопросом один из терапевтов, по иронии носящий имя заклятого оппонента Шребера, Гвидо. – Что он делает с самими больными, с их близкими и с нами, терапевтами? Может ли психоз сказать что‐то о наших отношениях с реальностью, с миром, в котором мы живем? Если у того, кто дочитал это, в голове что‐то щелкнет, значит, мне удалось хоть немного передать то, что я сам переживаю, работая с шизофренией».

Сибиль называет взгляд пациентов на психиатрию «перспективой лягушки», тогда как система здравоохранения смотрит на все с высоты самолета – настолько высоко, что отдельного человека и не разглядеть. Но по мере совместной работы, пишет она, «некоторые специалисты поняли, что самолет можно вести ниже и что можно разговаривать друг с другом прямо в полете».

Если Пауль Шребер был адвокатом безумия, то Доротея Бук стала его философом, стремившимся постичь его структуру, духовный и личностный смысл, его требования. В своей работе она выходила далеко за пределы личного опыта. Для Бук поиск смысла в безумии всегда был броней против его обесценивания. Своими размышлениями она делилась со множеством приятелей по переписке. Один из них однажды спросил ее, видит ли она в элементах психоза знаки божественной воли.

«Я не верю, что божественная воля выражает себя в психозе, – ответила Бук. – Но я верю, что психоз открывает возможность узнать саму себя, свое бессознательное, обрести себя. А вот раскрывать данную нам Богом природу, то, что можно назвать “самопознанием”, – это и есть задача всей нашей жизни. И, пожалуй, именно ее можно назвать замыслом Бога о нас, его волей».

Дрезденский суд принял довод Шребера о том, что он публиковал свои откровения ради других людей, ради того, чтобы поделиться необходимыми видениями: для суда это стало лишь доказательством «силы его веры», несмотря на очевидное свидетельство безумия в его книге. Я не думаю, что утверждение Шребера о страдании «ради человечества» было лишь проявлением мании величия. Всякая подлинная вера неизбежно несет в себе потребность в жертве. Альтруизм Бук, как и альтруизм Шребера, обнажал ее уязвимость и выходил далеко за рамки ее общественной деятельности. Бук отчаянно хотела предотвратить войну. В поисках единомышленников она открывала другим свои видения и тем самым делала себя беззащитной. Она предупреждала о климатической катастрофе, которую предчувствовала, но звонок ее сестры в местное ведомство снова обернулся для нее госпитализацией. Бук хорошо знала, чем может закончиться откровенность в таких вещах. Если убрать ярлык «патологии», то в поступках и Бук, и Шребера оставалось лишь одно – бескорыстие.

С тех пор как прочла эссе и показания Шребера, я не раз задумывалась: что могло бы измениться, если бы именно он вел процесс по делам об эвтаназии? Фриц Бауэр и Йоханнес Варло обладали той же пронзительной остротой мысли, что и Шребер. Но он, начиная свое выступление, объявил бы себя безумным. Уверял бы суд, что никто в зале не способен заглянуть в его безумные разум и сердце.

Смогли бы судьи и слушатели, глядя на Шребера, человека столь очевидной «нравственной серьезности и прямоты характера», представить себе, что подсудимые могли задушить газом и его? Может быть, Курт Борм хоть на миг задумался бы, прежде чем свидетельствовать о «несусветной глупости» жертв программы «Т-4».

На церемонии памяти жертв программы «Т‐4» Доротея Бук сказала: «Ничто не требуется нам столь срочно, как эмпирическая психиатрия, основанная на нашем собственном опыте». Она имела в виду опыт и свой, и мой, и Шребера. Психические расстройства могут быть мучительными, но вместе с тем и творческими. Тело может влиять на разум, но не управлять им, словно механизмом. Врачи вправе сказать: никто толком не знает, почему разум поступает так или иначе, и вполне нормально, если его проявления кажутся странными в рамках нашей культуры. Сказать, что сознание – великая тайна, способная совершать осмысленную работу, даже если эта работа ранит. Они могут исследовать мечты и надежды. А люди с иным устройством психики могут научиться предчувствовать надвигающиеся трудности и осваивать стратегии преодоления без лекарств так, как это делала Бук со своими соратниками. И сам процесс диагностики можно мысленно пропустить через суд Шребера.

Пора отказаться от использования DSM в психиатрии. Это плод отравленного древа, причем дважды: своими корнями он уходит в крепелинианскую традицию, а в современности формировался людьми, заинтересованными в том, чтобы выявлять все больше «больных».

Во время своего последнего эпизода, находясь в самом разгаре психоза, Доротея Бук писала: «Меня переполняло чувство грядущего освобождения. Я имею в виду прежде всего освобождение от сугубо негативного взгляда на психоз, от нашего обесценивания психиатрией». Это было безумие, но лишь на бумаге: безумие Гвидо Вебера, безумие DSM. Но ведь так быть не должно.

Благодарности

Если бы я попыталась объяснить, что конкретно каждый из тех, чьи имена и голоса звучат на этих страницах, привнес в замысел книги, в мои размышления о нем и в мое сердце, я бы никогда не закончила. Сейчас повсюду в медиа, да и из уст главного врача США, звучат слова о том, что люди страдают от повсеместной изоляции и разобщены. Эта истина мне известна, но знакома мне и другая правда: та, что в сотнях писем, отправленных в пустоту, к незнакомым людям с просьбой помочь мне в этом проекте. Удивительно, сколько из них откликнулось: они думали, писали и звонили в самый разгар рабочего дня, приезжали ко мне сами, когда я едва могла передвигаться, боролись с языковым барьером, терпели мои часовые пояса – только затем, чтобы помочь этому делу. И помогали они не только мне – они помогали Доротее Бук и Паулю Шреберу, следуя завету Доротеи хранить убитых в наших сердцах.

Позвольте мне начать с тех, кто был близок к Доротее Бук: Фриц Бремер, покойный Ганс Кригер, Габриэле Хойер, Александра Польмайер и доктор Томас Бок. Каждый из вас сделал все возможное, чтобы оживить для меня образ женщины, изменившей мою жизнь, хотя я так и не имела счастья встретиться с ней лично. Фриц Бремер добивался издания на английском книги Бук «Auf der Spur des Morgensterns», о чем я давно мечтала, но в глубине души никогда не верила, что это свершится. Многолетняя переписка с Гансом Кригером, который когда‐то вдохновил Бук на написание книги, стала для меня особенно драгоценной после его смерти