Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Это – немощь здравомыслия, или, точнее, того его сорта, которым торгует индустрия здравомыслия. В моем случае слабости безумия пересеклись со слабостями такого здравомыслия, что представляет собой обедненное видение человеческой жизни. Это такой разум, что сторонится «заражения» сознанием и его тайнами – тем самым неизвестным миром Дональда Хоффмана, или галлюцинациями Анила Сета, или универсальным Джулио Тонони.

Второе, что мне открывается, – это радость, которая возникала, когда удавалось задержаться в моем внутреннем мире. Как у Шребера в конце «Мемуаров» или по‐буддистски умиротворенной Бук во время ее пятого эпизода и после него. За несколько месяцев до передозировки снотворным я записала на берегу: «Я чувствую себя чудесно, так спокойно и счастливо». Возможно, я сидела в одной из своих укромных бухт. У меня была прививка от заражения здравомыслием, которую почти всю жизнь приходилось заново открывать, – то, что недавно в дневнике я назвала «найти новый способ чувствовать воронку, втяжение ума». В другой раз, посреди множества бед, я записала, что мне нужно уйти в безумие – мою тихую вдохновляющую гавань.

Сохранить эту «прививку» – и научиться действовать через нее – роскошь, доступная немногим. У меня светлая кожа, работа, на которой можно взять отпуск. В контексте этой книги у меня было то, чего не досталось Эльфриде Лозе-Вехтлер и сотням тысяч других: время.

Я писала о том самом «втяжении», о том, как оставаться в собственном уме и играть в нем, когда завела дневник на «межвременье», на будни между взрывами событий. В 2022 году вдруг поняла: после детской педантичности и самоистязаний, если пропущен день, я, как правило, берусь за записи, только когда жизнь летит под откос. Или когда меня берет тоска, например, если застряну в аэропорту или безликом номере отеля. Начав этот дневник межвременья, я попыталась зафиксировать саму повседневность безумия: его токи, мелкую рябь, привычный фоновый шум. Хотелось вернуть юный взгляд: в нем было удовольствие, и любопытство, и зачарованность. И даже когда в нем жила мука, она хотя бы имела значение. Трава, режущая ноги и отсылающая меня прочь, учила простым истинам священного. Я поняла, что живое существо на моей маленькой планете – то, что мурлыкало у меня на кровати, – способно быть сосудом для чего‐то большего меня самой. Разве это ложные прозрения? В конце концов, Шребер ставил истинное зрение выше крепких нервов. Мне хотелось дописаться до того, что нашли в своих мемуарах Бук и Шребер.

Вчера я слышала птиц. Странно, но уже не уверена, были ли это слова или лишь их звонкая колокольная кристальная явленность, сгущенная до предела. Пытаясь добить колонку для Psychology Today, собирала в кулак невозможную сосредоточенность: слова не желали фиксироваться, не складывались в плоть, я шла следом за фразами, отставая на полшага.

Отрывок, дописанный чуть позже:

Что значит идти следом за словами. Впитываю осенние картины, осень как бесконечность сезона: цвета, места, слова; Шарлотсвилл в осени взрывается у меня в голове, бурьян Беллингема, пауки, слова во всей полноте – слова почти как осень: осенить, очень, тень – и это невозможно уместить.

Слова в этом фрагменте рикошетят, но с поразительной, почти балетной плавностью обходят друг друга. Безумная синтаксическая связка. Это не намеренный ход – так вышло. Прежде такая «расхлябанность» в письме меня бы смутила. Колокольная явленность – это то, что я услышала? Или я имела в виду, что услышала саму явленность? Я не уверена, слова «смыкаются» – как книга, закрываясь, – или входят в «крупный план», как в кино. Идти следом за словами – значит проживать всю полноту: когда слова существуют сами по себе – пластичные, многообещающие, – и распадаются. Они разлетаются на анаграммы, меняют местами согласные – как в паре осень и очень. Внутри прячутся вещи: в слово «осень» уже закралась «тень». Осень, осенить – почти попадание, промах на полтона. Картинки: в Шарлотсвилле самые ослепительные осени, какие мне доводилось прожить, а в Беллингеме – сплошь бурьян и сорная трава.

Еще запись:

«Запутаться в потенциале слов до такой степени, что их работа становится и всем, и ничем: смысл разбегается, искрит, наращивает отсылки и в какой‐то момент красиво схлопывается, охватывая все сразу, – ощущение логоса, слова‐разума, возвращающегося к самому себе».

Это тоже пример безумного синтаксиса. Живая раскачанная речь, которая, как говорила Бук в свой пятый эпизод, напоминает музыку, где даже само слово Wort оборачивается пропетым аккордом.

К середине июля я записала первые строки. Как раз, когда в умеренном тихоокеанском климате нет ничего, даже отдаленно напоминающего осень. Весенняя сырость и летнее тепло ведут к густо‐зеленой середине лета; вьюнок и лютик еще не сплелись плотным ковром. Ни в одной из записей не отзывался сезон. Похоже, я просто в другом тексте шагнула в слово осень – туда, где обычно и происходит это «хождение вслед за словами».

В одиннадцать я думала, что дьявол может забрать мою душу, а потом – будто решив, что это сущая мелочь – поймала себя на том, как люблю крохотную китайскую монетку, заказанную по купону на последней странице журнала. Этим июлем я снова споткнулась и пошла следом за словами – почти сразу после того, как между прочим упомянула: сварила варенье. Если дело было в июле, значит, варенье точно было черничным. В этом я уверена.

Быть ведомой безумием значит быть слабой. Быть ведомой здравомыслием значит быть еще слабее. Варенье и коллекционные монеты, такие осязаемые, живые, могут казаться примесями в чистоте моего безумия, но вместе с тем это прививки от его немощи. Потеря равновесия и есть заражение здравомыслием. Возможно, «моральное лечение», «Сотерия» и подобные программы работают еще и потому, что, помимо прочего, возвращают человеку его варенье.

Для меня слово «биполярность» – это миг озарения моей великой странности и великого изумления. Диагностические ярлыки могут служить трамплином, но в роли конечного пункта они смертельно опасны: диалога они не рождают, только обедняют определение человеческого разума. Есть иные определения и иные режимы. «Моральное лечение», «Сотерия», триалог. Магнитофоны, скульптуры, телесные встряски – холод, мята. Всемирная организация здравоохранения перечисляет по миру человечные, но по меркам индустрии незначимые альтернативы помощи: в Швейцарии, Японии, Индии. Их подробный разбор выходит далеко за пределы этой книги. Врачи времен Бук, скажем Карл Юнг, предложили бы ей не подавление опыта, а его распаковку. У нее не было доступа ни к такой помощи, ни вообще к какой‐либо альтернативе тому, что она получила. А сколько еще таких же, как она, не получили ничего подобного?

Глава 17

Свидетельские показания