Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Для себя я переименовала ее в «Нефер‐акет‐атен», «Прекрасная земля Бога», название, которое я составила, склеивая корни из имен фараонов. Египет всегда был частью меня, и я – его, в это я верила беззаветно и много времени посвящала изучению истории Древнего Египта. Когда ветер трепал змеиные травы, я писала, что они выглядят, словно волны золота. Другую длинную траву я описывала как бархат, колышущийся на ветру. В тринадцать лет я записала, что впервые пришла в лагуну в шортах и вышла оттуда с ногами в мелких порезах: «Словно она говорила: “Уходи домой, тебе сюда нельзя”. Так оно и было».

Я проводила летние каникулы в Холли‐парке с самого рождения и не могла вспомнить, когда впервые увидела это место. Но образ порезов кажется мне вполне подходящим для священного места, ведь такие места обладают силой и притяжения, и сопротивления одновременно. Я представляла, что меня изгоняет мое же прекрасное Божье место, потому что его природа сохраняет двойственность отношения к человеку. В тринадцать я должна была признать такую память очевидной ложью. Но, как сказала бы Бук, это «центральный опыт», внезапное появление мифа, которого не было, но который всегда существует. Он не имеет рационального смысла, но при этом истинен.

Среди бухт я терялась в движениях волн, в точечной, словно на картинах пуантилистов, яркости, создаваемой солнцем на каждой волне. Это свечение никогда не казалось мне ни просто светом, ни просто водой, а казалось чем‐то, возникающим между ними – откровением формы, которое Бук, думаю, поняла бы без слов.

Красота, которую я переживала, была настолько особенной для моего восприятия, что я и не надеялась, что кто‐то еще ее увидит. Я как бы растворялась в ней, и если бы тогда кто‐то встретил меня, тронутую, словно ребенка в трансе, то мог бы принять за слепую. Хоть это и было скорее ментальным возвышением, тело не отставало, опыт проходил сквозь меня бесконечной дрожью.

Что из всего этого было реально? Очевидно, не названия – это был лишь плод странного детского воображения. Хотя галлюцинациями такой опыт можно было бы назвать лишь в том случае, если бы я начала видеть настоящих фараонов. Я не могла вспомнить, когда впервые увидела то место, но думать, что я все же помню этот момент, не такая уж большая ошибка. Называть его лагуной, возможно, было контролируемой галлюцинацией моей большой семьи, если использовать термин Анила Сета. А гул от рождения комаров мог быть моим неконтролируемым видением, ведь никто больше этого не помнит. Тот самый свет, место, которое обладало не просто священностью, а священностью, выстроенной во взаимосвязи со мной, – вот что, пожалуй, ближе всего к безумию.

Я думаю о словах Дона и задаюсь вопросом, что бы произошло, если бы я рассказала психиатру, что люди на самом деле видят лишь ничтожную часть мира в его истинном облике. Возможно, то, что вижу я, и есть просто правда. Нет никакой эволюционной пользы в том, чтобы слышать, как вылупляются комары, или ощущать падение солнечных лучей. Это могло бы стать доводами для защитника Шребера. Вселенная – это нечто новое. Ты думаешь, что знаешь ее, но на самом деле это не так.

Вот последняя цитата Бук о ее психозе 1959 года: «Обыденное чувство мира похоже на письменный стол с выдвижными ящиками: у всего есть свое место, но все изолировано, и у Бога тоже есть собственная полка – отсек религии». Эти «отсеки» здравомыслия удерживают связанное порознь. Их строгая служба и состоит в том, чтобы поддерживать веру в различие.

У меня есть письменный стол XVIII века с кучей мелких капризных ящичков и отсеков, что норовят расщепить и запереть в тесные клетки мои письма, фотографии, бумаги, книги. Но стоило мне наткнуться на эту цитату, как я жадно и решительно сгребла в охапку все, что лежало на столе, и разметала прямо по полу. Мой экземпляр «Джейн Эйр» с безумицей, запертой на чердаке, рухнул поверх литературного журнала со статьей о литии. Любовные письма от Брюса разметались по старым страховым формам еще с тех времен, когда мои лекарства неустанно подтачивали семейный бюджет. А на мое собственное стихотворение о божественной сущности своего кота с грохотом свалился трактат XVIII века – сочинение френолога и евгеника Орсона Сквайера Фаулера.

В 1990 году я записала в дневнике, что чувствую себя так, словно у меня выскоблили нутро, «вырезали как тыкву». Ту же самую метафору я уже употребляла в одиннадцать лет, задолго до того, как вновь набрела на старые записи и перечитала их. В этом было что‐то шреберовское: и он иной раз ощущал, что его желудок вскрыли и опустошили. В 2001‐м, в год на кветиапине, я писала, что:

должна начать с места старого и скучного – и для автора, и для читателя, – с глубокой тоски, которая больше не может удерживаться в мозге и просачивается в тело: у языка своя «языковая» тоска, у почки своя, почечная, у кожи тоже своя, и каждая живет в собственной ____.

В конце предложения я оставила пустое место, и это был единственный раз, когда я так поступила. И теперь уже не знаю, что именно хотела обозначить этой пустотой. Читается так, словно утечка пересилила чернила. И тоска разложена по ящичкам, как в столе. Я и объяснить не могу, что тогда имела в виду под «автором» и «читателем», хотя, вероятнее всего, бессознательно повторила детский прием: отделила писавшую дневник от той, кто его читает, хотя обе фигуры – это я.

В самые тяжелые моменты я доходила до суицидальных мыслей. И все же у депрессии есть свой голос, который нельзя заглушать, свое место за круглым столом нашего внутреннего триалога. При этом важно помнить: депрессия, как и другие душевные состояния, имеет свойство со временем рассасываться сама собой. Когда совсем худо, делаешь все, лишь бы это прекратить. Но бесконечные лекарства от депрессии легко оборачиваются только одним: бесконечной потребностью в новых препаратах.

Боль депрессии почти всегда включает в себя и боль мира вместе с отчаянным желанием покончить с этой болью раз и навсегда. Помню, однажды, когда мне было особенно тягостно, я наткнулась на заметку о том, что многие пластиковые емкости не идут на переработку из‐за прилипших к ним остатков пищи. С тех пор я стала навязчиво их мыть, представляя себе, как мои недочищенные контейнеры веками гниют на свалке, если я этого не сделаю. Думаю, пункт «Теперь я стала более сочувственной» вполне мог бы присутствовать в стандартной шкале депрессии Гамильтона. Ведь, как всякое безумие, а может, даже в большей степени,