Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Я беседовала с Патриком – он прелестный, выглядит куда моложе своих шестидесяти с лишним лет и с озорством предлагает «решать проблему стигмы бейсбольными битами». Однажды он сказал мне, что психиатры – «самые предвзятые» из всех врачей по отношению к психиатрическим пациентам.

Он говорит мне, что такие, как я, приходят к ним, «когда им откровенно плохо». Я не знаю, что должно заставить меня прийти к ним, когда у меня все хорошо. Полагаю, тогда я отлично вписалась бы в их двадцатиминутное окно приема. Но приемом это можно назвать с большой натяжкой. До ковида, когда мы окончательно перешли на Zoom, у моего врача был опросник, который я заполняла перед входом в кабинет. Я расставляла баллы скорее наугад: тревога, грусть, суицидальные мысли, сон – то лучше, то хуже – по шкале от одного (лучше) до пяти (хуже). Я все время думала, будет ли от этого толк. Клинические опросники последние восемь – десять лет энергично продвигаются как менее субъективная и более эмпирическая альтернатива простому устному опросу врача. Но, похоже, мои отметки мало на что влияли. Я заходила, меня взвешивали, возились с манжетой давления, которая никак не хотела работать, перечисляли заканчивающиеся рецепты. Передача опросника сама по себе казалась случайной галочкой в каком‐то большом списке, который лежит где‐то в стороне.

Когда мне впервые поставили диагноз «биполярное расстройство», это был второй тип – без психоза. Каждый из шести психиатров, которых я встречала потом, говорил, что это неверно: с их точки зрения, у меня «образцово‐показательный» первый тип. Я переживаю психоз. Один врач заметил, что второй тип иногда просто означает «более сохранную» функциональность, хотя такое употребление противоречит DSM. Я всякий раз спрашиваю, почему тогда врачи не меняют запись в моей карте. Они отвечают: «Ну, это не так уж важно. Мы все равно делаем одно и то же». Трудно представить, что онколог скажет такое, определяя стадию рака.

Естественно думать, будто наш запас знаний неуклонно рос, становился точнее, богаче, научнее и доказательнее.

Больше исследований – больше результатов. Во многих областях медицины так и есть, но все они относятся к тому, что находится ниже шеи.

Эмиль Крепелин «доказывал», что у безумцев черепа либо слишком велики, либо слишком малы, хотя, разумеется, это не так. Тем не менее он тщательно измерил и описал сотни черепов, пользуясь специальными инструментами с предельной точностью. Как и в случае с той застенчивой женщиной, математика уверенности не на нашей стороне.

В госпитале Род-Айленда провели опрос и выяснили, что у большинства из более чем двух тысяч амбулаторных пациентов несколько диагнозов. Этот результат никак не побудил их задуматься о качестве диагностики. Напротив, руководитель исследования сделал вывод: клиницистам стоит изначально предполагать, что пациенты с жалобами на тревогу по поводу изменения настроения будут иметь более одного диагноза, и действовать специалистам следует соответственно. Я не видела, чтобы это разрастание диагнозов воспринимали как проблему, хотя словом «грипп» считали бы проблематичным пользоваться, если бы его почти никогда нельзя было употребить отдельно. У меня дома в кабинете лежит DSM‐5, прямо на обломке зубчатого мрамора, который мы с мужем положили поверх моего старого стола. Когда я ее читаю, у меня ощущение, будто я кувыркаюсь по страницам и пачкаю руки в типографской краске.

В моем случае врачи продираются сквозь примерно два десятка с лишним опций, например «Биполярное расстройство I типа, текущий или последний эпизод – гипомания, частичная ремиссия». И это лишь один из множества вариантов, где комбинируются времена и типы мании и психоза и их ремиссии. Самой мне этого не оценить и не решить, сколько крошечных лифтов или кремовых розочек понадобится, чтобы разграничить переход между полной, частичной и отсутствующей ремиссией.

У Бук было пять психотических эпизодов, с 1936 по 1959 год. Последний случился через три года после моего рождения. В конце концов Бук заново пережила детство – одновременно фантастически и фактически.

Она начала понимать, что многие ее психотические идеи по своему «статусу знания» сродни материалу сна. Она научилась, как сама это называла, «отделять значимое от наносного»: сохранить связь, отпустив межпланетные путешествия. Делает она это примерно так же, как Шребер в конце «Мемуаров», уверяющий суд, что теперь знает: люди не фантомы.

Одно важное событие в жизни Бук случилось во время ее пятой госпитализации, в 1959 году. Оно возникло вопреки больнице среди пациентов. Лето выдалось необычно жарким, и больные проводили время в маленьком саду при отделении. Как у Шребера, которого оставляли без присмотра и он мог писать, так у Бук и ее товарищей невидимость дала возможность разговаривать. Они сдвигали стулья и часами говорили о том, что «сильнее всего поразило» их в психозе. Чем дальше, тем больше проступали смыслы и связи. Те, кто уже прошел через это, помогали женщине с первым срывом разобраться во фразах, которые не переставали звучать у нее в голове. Другая описала переживание, очень похожее на видение Бук о Единстве Четырех. Доротея разобрала «навязчивую» склонность одной пациентки искать числа в именах – это оказалось удивительно близко к нумерологии Каббалы. Они давали друг другу то же, что получила я, читая Бук и Шребера. «Эти жаркие летние дни, над нами – кроны сосен, в тени которых мы обсуждали свой психоз» – они и стали основой триалога.

Меня трогает, что последний эпизод Бук пришелся на время, когда я уже родилась. Я размышляю о том, в каком возрасте у ребенка достаточно опоры в консенсусной реальности, чтобы можно было сказать, что он от нее отклоняется. Похоже, к тому возрасту я уже входила в тот мир, общий для нас с Доротеей, если не сказать, что находилась в нем с самого начала. В детстве я подолгу смотрела на солнце. Никто не мог меня остановить. Возможно, нам обеим снились розочки.

В 1998‐м психиатр Лорен Мошер вышел из Американской психиатрической ассоциации. Его уход бросал тень на саму организацию: у Мошера дипломы Гарварда и Стэнфорда, он возглавлял центр шизофрении в Национальном институте психического здоровья и основал флагманский журнал Schizophrenia Bulletin. Жизнь у Мошера при этом была менее привилегированной, чем у большинства гарвардских врачей. В девять лет он потерял мать, скитался по родственникам до самого колледжа, а потом сам себя содержал, работая в нефтепромышленности. Его профессиональный путь отмечен чуткостью к эмоциональным ударам, стоящим за психозом.

«Главная причина этого шага, – написал он в письме об уходе из АПА, – в том, что я, по сути, выхожу из Американской психофармакологической ассоциации. К счастью, подлинная сущность организации не требует менять аббревиатуру». Мошер продолжил: