Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

стало заметно больше разговоров о многоаспектном подходе к душевной боли: физическом, социальном, психологическом. На деле же у нас по‐прежнему чек‐лист по Андреасен и пятнадцать – двадцать минут приема. Большинство пациентов не могут позволить себе психотерапию. У тех, кто все же ходит к «разговаривающему» терапевту, почти нет связки между этим процессом и работой врача, выписывающего рецепты. Первый может докопаться до травмы или системной поломки (мне известна одна из таких историй о женщине, которая жила в абьюзивном браке), второй просто выдает таблетки (в том случае это был «Прозак»).

Мой разум вмещал в себя и отравляющий газ, и голоса дикторов, и парящие розы, и одежду, что ослепляет и будто присваивает себе самость окружающих людей. Тот факт, что об этом знают только самые близкие и читатели, но не мои врачи, – свидетельство какой‐то странности моего мира. Индустрия «вменяемости» ухитрилась сконструировать для меня другую реальность, где моя личность настолько типизирована и шаблонна, что я – почти пародия на всю мою пожизненную историю «лечения» у «врачевателей безумия». Моя история болезни могла бы стать бланком с пропусками на экзамене по психиатрической помощи: «В 1971‐м, 1989‐м или 2001‐м (под вопросом) пациентка X, поступившая с кодом DSM X и следующими симптомами, получает назначение ___, ___ и ___». И даже если бы я не была собой, я бы все равно сумела ответить правильно.

Глава 15

Особенный безумец

Мы живем в безумном мире. Если мерить безумие степенью опасности для себя и для сообщества, то эта фраза не требует никаких доказательств. И все же внутри этого общего безумия существует особое его ответвление – так называемые сумасшедшие.

Ганс Кригер, предисловие к книге Auf der Spur des Morgensterns: Psychose als Selbstfindung

Легенда.

Вчера поздно вечером мы с тремя старыми друзьями по аспирантуре сидели за прямоугольным столом и смеялись. Мы не виделись много лет. Стол был сланцево‐синий.

Вдруг на мою голову свалился крупный паук или нечто вроде паука. Он метался у меня на макушке; я чувствовала, как царапаются все его восемь лап. Я закричала и начала отмахиваться.

Тогда я проснулась и увидела паука – он и правда был очень большой, – сидевшего на подоконнике. Инстинктивно я схватилась за волосы.

Но я все еще спала и продолжала видеть сон. Я проснулась снова, проверила подоконник: пауков нет. Брюс протягивал мне кофе.

Сказать, что содержание снов иррационально и распадается на шкалу от более тревожного к менее тревожному (с друзьями было прекрасно, пока не явился паук), – для темы психоза, пожалуй, чересчур очевидно.

А если бы во сне я просыпалась снова и снова – и каждый раз видела паука? И снова? Сколько снов внутри сна еще можно считать нормой?

Мы с друзьями смеялись над вполне реальной шуткой, сидя за тем столом, только что перекидывали ее друг другу по электронной почте. Сначала я решила, что эта часть сна – настоящее воспоминание. Но мы не бывали в одном месте в одно время уже десятилетия. Почти вся кружка кофе ушла на то, чтобы разложить по полочкам, что здесь «реально».

Пауль Шребер писал в суд: «Даже так называемые спиритические медиумы могут считаться подлинно видящими духов». Сколько всего в этих словах: «так называемые», «могут считаться», «подлинно».

Лиза Бортолотти пишет: «Ярлык “патологическое убеждение” должен указывать не на убеждения, которые у человека с расстройством просто случаются, а на убеждения, вызванные расстройством». Иными словами, убеждения могут порождаться внутри мозга, существовать в нем, но при этом не быть частью того, что мы называем сознанием.

Убеждение, порожденное болезнью, вызванное нарушением работы мозга, поддается диагнозу и без контекста. Хотя первый же человек, заверивший себя в том, что педофилы и похитители детей правят нашей страной, – безумен. Сотни тысяч, сегодня разделяющих эту установку QAnon[58], делают первого не безумным, а заблуждающимся. Сколько людей нужно для такого сдвига, вопрос сам по себе любопытный.

Внутри головы нет «относительного» – это не в том смысле, когда можно сказать: по сравнению с твоей, моя печень содержит несколько доброкачественных опухолей (так и есть), а твоя – ни одной (почти наверняка). Мое сознание соотносится только само с собой.

На «семинарах о психозе» Доротеи Бук и Томаса Бока люди с диагнозами собирались вместе с близкими и клиницистами, чтобы разбирать опыт безумия по существу. Бук назвала этот формат триалогом, потому что все три стороны говорят на равных. Темы рождаются из запросов участников. Если тема семинара – страх, то все делятся своими страхами. Триалог позволял «носителям опыта» – по выражению Доротеи – «проигрывать» свои видения, не давая им кристаллизоваться в то, что со стороны выглядит как постоянный психоз. Как писала Бук в одной из работ: «Дух триалога – открытый, поддерживающий и творческий. Мы делимся нашим знанием, как эксперты по психозам, при участии членов семей, специалистов и студентов – в совместном обмене опытом».

Первые семинары о психозе состоялись в 1990 году, и вначале на них приходили только те, кто сам пережил это состояние. Цель была простая: выработать какие‐то ориентиры для будущих встреч. Как мыслить о психозе? Чего на самом деле ждет и требует человек, оказавшийся внутри него? Чуть позже к ним присоединились семьи и врачи. Многие появлялись, как рассказал мне Томас Бок, почти случайно, «безо всякой особой рекламы, просто откликнувшись на короткую заметку». Выйдя из своего привычного университетского кабинета, Бок вдруг увидел нечто совсем иное: пациенты, в стенах клиники словно немые, здесь начинали говорить свободно. Врачи переставали играть роль надсмотрщиков и просто слушали. Люди, прежде совершенно не знакомые друг с другом – пережившие психоз и их родные, – легко и быстро находили общий язык и обменивались прозрениями. На этих встречах часто рождались образы, с помощью которых участники бесед пытались ухватить неуловимую природу психоза. Например, фраза «идти босиком по острым камням». Была женщина, которая называла свой невроз «спиральной струной, требующей постоянной подтяжки». Помощь подбирали изобретательно и индивидуально. Например, тому, кого донимали пугающие голоса, вручали запись на магнитофоне. И если голосов потом не было слышно на пленке, можно было задуматься: почему они есть только внутри, чего хотят, что означают. Здесь же участники вырабатывали собственные договоренности о лечении и действиях в кризисах. В том числе решали, в каких случаях допустимы лекарства и как долго ими можно пользоваться.

«Наши собрания были настоящей провокацией: люди могут разговаривать друг с другом! Слушание помогает! Психозы бесконечно различны», – написал мне Бок после нашей встречи. Бесконечное различие: каждый человек с иным складом восприятия несет