Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

напряженного триллера о главной опасности управления человеческим сознанием. Пациент, известный как Томас Р., позднее подал иск против Эрвина и обвинил самого Крайтона в том, что тот использовал его историю. Хотя далеко не все соглашались, что речь шла именно о нем, один врач сухо заметил: даже если герой и не Томас Р., в описаниях эрвиновских пациентов сходства с персонажем хватало. В фильме его звали Бенсон – человек, подверженный внезапным приступам ярости, которому вживили электроды «для исцеления». В книге Крайтона хирург, сверля череп пациента, любезно признается: это занятие куда «веселее», чем психиатрия. И вряд ли нужно напрягать воображение, чтобы догадаться: такие слова Крайтон вполне мог услышать в настоящей операционной.

Психохирургия как «движение» вовсе не умела прятаться. А если бы умела, возможно, продержалась бы дольше. До иска Каймовица никаких серьезных ограничений почти не существовало, а число потенциальных «пациентов» казалось безграничным.

Эрвин и Марк даже предлагали провести всеобщий скрининг населения на «недостаточную регуляцию лимбической системы», чтобы исправлять мозги еще до того, как вспыхнет насилие.

Я прочла весь протокол процесса Каймовица, тысячи страниц. Дело слушали трое судей, каждая сторона имела команду адвокатов. Врачи – авторы проекта (Эрнст Родин и Жак Готлиб) на трибуне мрачнели и закипали, особенно Родин. Ирония была в том, что сам он демонстрировал весьма скромные способности к сдерживанию гнева. В какой‐то момент Родин буквально взорвался и закричал адвокату: «Проект мертв. МЕРТВ! <…> Я не хотел, но это сделали вы. Вы убили его». Когда же его спросили, какие механизмы мешают ему причинить вред пациентам, ведь все решения находятся в его руках, а он работает на мозге, Родин ответил, что, если бы делал «что‐то не так», его бы уволили.

Особенно изобличающий документ – запись частного разговора с Родином – исчез из архивов. Я перерыла несколько хранилищ, но, похоже, он сгинул бесследно. На процессе этот текст цитировали: в нем Родин заявлял, что подлинная свобода мысли, по сути, доступна лишь людям с высоким IQ. Для иллюстрации он привел мифологическую формулу: «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку», – добавив, что проблема врачей в том, что быки, как правило, не догадываются, что они – быки.

В 1967 году Эрвин, Марк и Суит направили в Journal of the American Medical Association письмо под заголовком «Роль заболеваний мозга в беспорядках и городской агрессии». В нем они утверждали, что участники насильственных бунтов страдали от «поломки мозга» и могли быть излечены психохирургией. Авторы признавали социальные причины волнений, но при этом предупреждали: именно они заслонили от медиков «новые медицинские свидетельства» того, что подлинная проблема заключалась в неисправных мозгах. Журналист Ebony Би Джей Мейсон сформулировал мысль куда честнее: это письмо «явно выступает за общенациональную программу скрининга, чтобы выявлять чернокожих, которые могли бы совершить насилие».

Хосе Дельгадо, уроженец Испании и врач из Йеля, начинал с картографии мозга, вживляя электроды животным. Затем он перенес свои опыты на людей. Похоже, психохирургия сама по себе порождала склонность к эффектным жестам. Как и лоботомист Уолтер Фриман, Дельгадо любил щеголять своими процедурами и выставлять их напоказ. На корриде он вживил электроды в мозг быка и вышел навстречу животному, показав, что может остановить его нажатием кнопки радиопередатчика. В 1969 году Дельгадо издал книгу под названием Physical Control of the Mind: Toward a Psychocivilized Society («Физический контроль над разумом: на пути к психоцивилизованному обществу»).

Дельгадо утверждал: «Человеку может казаться, что главная реальность – его собственное существование, но это лишь его личная точка зрения… Мы должны электрически контролировать мозг». В своих записях он фиксировал, как стимуляция заставляла сдержанных женщин хихикать и кокетничать, а одиннадцатилетнего мальчика – возбуждаться. Дельгадо обещал покончить с «расстройствами» безумия и насилия. И снова безумие становилось отправной точкой: в этот ящик под названием «сумасшествие» можно уложить сколь угодно много душ. А раз уложил – можно творить с ними что угодно.

В итоге вердикт по делу Каймовица коснулся лишь экспериментальных операций и пациентов, удерживаемых насильственно. Он ужесточил законы о согласии на эксперименты над госпитализированными или заключенными. Готлиб и Родин лишились финансирования. Теории мозговой активности, на которых держалась психохирургия, захлебнулись: их еще во время процесса отверг сам глава нейрохирургии Национального института здоровья[53]. В 1974 году штаты начали принимать законы, обязывающие получать согласие на психохирургию и электросудорожную терапию. Несмотря на сильное давление врачебного сообщества, более тридцати штатов приняли такие законы. А спустя несколько лет городской совет Беркли вовсе запретил электрошок.

Даже после ужаса нацистских экспериментов сомнительные направления в медицине послевоенных США продолжали процветать. Эксперименты с сифилисом в Таскиги, на которые ссылалась защита в Нюрнберге, продолжались до 1970‐х. Целая серия исследований под названием Human Radiation Experiments (эксперименты по радиоактивному облучению людей) всплыла лишь тогда, когда при президенте Клинтоне рассекретили документы. В этих опытах врачи облучали ничего не подозревающих людей: от солдат до беременных женщин и даже бездомного алкоголика, проверяя последствия радиации на фоне страха перед атомной войной. Доктор Вильям Дарби из Вандербильта с 1945 по 1947 годы кормил радиоактивным железом более восьмисот беременных женщин. Когда его спросили, знаком ли он с Нюрнбергским кодексом медицинских экспериментов, Дарби ответил, что тот применим исключительно к «экспериментам медицинского характера, совершенным немцами… а это совершенно другой контекст».

Мой мир не был той психологически разболтанной реальностью, которую отвергли и переписали Гузе, Клерман и Андреасен. Если в ту пору кто‐то и разговаривал со мной, то беседа, по всем правилам добропорядочного психоанализа, упиралась в семью и, разумеется, в мою мать. Но такие разговоры случались редко и ни на что не влияли. Мой физический мозг был единственным «я», неизменно присутствующим – и именно он нес на себе последствия всего, что могла бы избрать моя более широкая, воображаемая сознательность. Я никогда не лгала: со мной попросту никто не говорил столько, чтобы это имело смысл. Возможно, меня можно назвать и «псевдопациентом» в моем, особом смысле.

В детстве я писала романы, стихи, пьесы, сочиняла музыку – вплоть до четырнадцати лет, когда передозировка стала моей точкой отсчета в жизни новоиспеченной «умалишенной». Меня дважды госпитализировали, самое долгое – на шесть недель, в ту самую больницу, из которой я сбежала. Я слышала, что у меня депрессия, шизофрения, что я упряма и непокорна. Если кто‐то и говорил со мной, то, как всегда, дело оборачивалось «проблемой матери». Я сама «назначала» себе марихуану, ЛСД, героин, амфетамины, барбитураты. Другие назначали мне (порой все сразу) снотворные, имипрамин, какие‐то препараты, названий которых я уже не помню, и почти в насмешку – мой любимый стимулятор дексамфетамин. Помнится, я жаловалась, что от чего‐то меня слишком клонит в сон. Я была «химической копией»