Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Когда я провалилась сквозь люк безумия в индустрию душевного здоровья, на дворе стоял 1971‐й – начало decennium horribilis, десятилетия ужаса американской психиатрии. И это было время, когда не одно только исследование Розенхана, но многое другое нанесло, по выражению Шпицера о самом Розенхане, «удар мечом в самое сердце» психиатрии. Мне суждено было так или иначе оставаться внутри этого рассеченного тела системы всю оставшуюся жизнь.

А где‐то там, в Германии, суды все еще пытались решить, виновны ли врачи, убивавшие душевнобольных пациентов. Призрак этих приговоров говорил не только голосами рядовых немцев – он отзывался эхом во всем мире, как внутри самой профессии, так и за ее пределами.

В те годы число помещенных в психиатрические учреждения было куда больше, чем сегодня: иногда их попросту было не к кому отпускать. Многие так и оставались за запертыми дверьми из‐за побочных эффектов длительного лечения нейролептиками: паркинсонизм и шаркающая походка, нервные тики вроде постоянного высунутого языка. Кто же такие безумцы и что скрывается за этим словом – стало одной из самых горячих философских тем, а ответы колебались от «шаманов» до «жертв» и даже «смертоносных паразитов».

Мои возможности тогда простирались философски широко. Я могла бы примкнуть к новоиспеченному Фронту освобождения душевнобольных (если бы вообще знала о его существовании) или же к практике «перерождения», из‐за моей неподдержки которой один психиатр на большой клинической конференции отчего‐то всерьез на меня рассердился. Еще оставался психоанализ – во всяком случае, на словах, на господствующих позициях. Я могла бы углубиться в разбор собственного прошлого, особенно отношений с матерью. Могла бы снисходительно принимать «подлинное сострадание» тех, кто начитался «Пролетая над гнездом кукушки». Могла бы оказаться в палате бок о бок с одним из псевдопациентов Розенхана. Я была как бы сводной сестрой, проникавшей на психиатрические съезды, чтобы выбить для своей сексуальности отмену диагноза болезни.

Я могла бы прожить и другую жизнь, с легким флером бессмертия, в новом мифологическом обличье некой Джейн Доу[49]. Мою историю внесли бы в материалы сотен судебных разбирательств о правах пациента на отказ от лечения, особенно там, где речь шла о психохирургии и электрошоке. Мою биографию разбирали бы не только по Фрейду и по семейным схемам, но и по Конституции США и Нюрнбергскому кодексу.

Все это где‐то происходило, все это было возможно. Но моя реальность в самых обычных врачебных кабинетах и учреждениях была не про Конституцию и не про протискивание сквозь подушки ради имитации «перерождения». Мой мир – это «химические смирительные рубашки», курсы электросудорожной терапии, мертвый воздух общих палат. Двери, которые почти демонстративно запирались на выходе и в служебных зонах – и так же демонстративно не запирались в наших палатах. Пока вокруг психиатрии громыхали публичные протесты, большинство пациентов оставалось в этой системе так или иначе беспомощными.

Почти все источники уверяют, что к тому времени применение лоботомии уже сошло на нет, по крайней мере после смерти одной домохозяйки от кровоизлияния в мозг, операцию которой сделал Уолтер Фримен. Но эти процедуры никогда не были вне закона, и кое‐кто из врачей продолжал их выполнять. Хирурги открыто практиковали и другие виды психохирургии, операции на мозге ради «починки» психики: при шизофрении, детской гиперактивности, депрессии, тревожных расстройствах, при «поведенческих нарушениях», что нередко означало не личное, а общественное «отклонение» вроде расовой враждебности.

К началу XXI века выдвинутые «материнские теории[50]» душевной болезни все еще держались на плаву, матерей винили буквально во всем: от аутизма до шизофрении, вплоть до «воспроизводства плохих солдат». В самом Национальном институте психического здоровья шли свои внутренние баталии: там никак не могли решить, куда направлять деньги: в психологически или биологически ориентированные исследования. Но фармакологическая эра началась еще в 1950‐е: открыли хлорпромазин, за ним пришел литий, антидепрессанты вроде имипрамина и транквилизаторы вроде мепробамата. Появились препараты, которые и позволяли работать той психиатрии, с которой столкнулся Розенхан.

Саму суть моего существования тоже можно было трактовать по‐разному, в зависимости от мировоззрения. Носительница дефектных мозговых процессов и дурных генов; одержимая видениями; психотичка, которой требуется отдельное пространство, где она могла бы переживать свои психотические эпизоды – желательно в модном лондонском квартале, чтобы по пути заглядывали кинозвезды. Материнская жертва. Искалеченный ребенок, которого следует туго запеленать, чтобы он смог переродиться. Выжившая, изувеченная самой психиатрией. И даже неокрепелинианцы нашли бы во мне свое: девочка, потерявшая месяцы жизни, которая, по их протоколам, могла бы обойтись кратким приемом и формальной отпиской на бумаге.

Я могла бы стать и Джейн Доу, безымянной жертвой. Один из судов, рассуждая об агрессивных вмешательствах в мозг, заметил, что конституционное право на частную жизнь включает в себя и приватность мозга. А право на свободу выражения подразумевает и право пациента на такой мозг, который делает возможным мышление как таковое.

Помню один эпизод из своего первого пребывания в психбольнице – их тогда так и называли, – который прежде было слишком больно описывать. И сейчас дается нелегко. Это память о бесконечных очередях за лекарствами. О «географии стеклянной клетки», которую описывали участники эксперимента Розенхана: пациенты стоят лицом к огороженному пространству, где обитают сотрудники, медсестры, врачи. Клетка, из которой они выбирались редко и часто нехотя. Я подходила к стойке за таблетками, принимала их и отходила. Не помню, была ли та клетка действительно стеклянной, но ощущалась она именно так. Я жила на виду у людей, чья работа – наблюдать за мной, наблюдать с той интенсивностью, благодаря которой медсестра псевдопациента записала: «проявляет писательское поведение».

Когда я стояла в очереди за лекарствами, все происходящее сводилось к набору обязательных действий под наблюдением персонала. Мое тело воспринималось как объект контроля: меня подводили к месту, где нужно было принять препараты, и я механически выполняла требуемые процедуры.

Таблетки различались по цветам – такая маркировка применялась для удобства медиков, которые работали с барбитуратами.

Капсулы хлорпромазина были оранжевыми с одного конца и очень красивыми. Мы иной раз замирали на мгновение, чтобы ими полюбоваться – пучки цвета в нарочито обезличенном пространстве.

Принятый в очереди «этикет» предписывал глотать все разом, а может, нам так велели. Пропорция была странная: горсть таблеток была такого же объема, что и вода в стаканчике, и они комком застревали в горле. Кто‐то ухитрялся подцепить языком самые противные лекарства вроде хлорпромазина, чтобы потом выплюнуть их. А кто‐то проделывал этот фокус, чтобы потом их продать.

Такова была моя хронология событий: толкотня идей, мир, от которого я пряталась, как кто‐то в домашнем противоядерном убежище под фундаментом