Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

1970‐е годы вошли в историю психиатрии как ее decennium horribilis – десятилетие ужасов. В ту пору появилось два рассказа, созданных людьми, которые сами не принадлежали к «племени безумных». Розенхан и Кизи, словно два Одиссея, приплыли на наш остров и затем покинули его берега, чтобы поведать о нем.

Мы, безумные, оказались внутри этого опыта. Мы протестовали, сами рассказывали свои истории на площадках вроде Madness Network News.

Мы занимали кабинет губернатора Калифорнии и устраивали публичный суд над психиатрическими преступлениями – такими, как смерть чернокожей девушки Линнет Миллер от остановки сердца после электросудорожной терапии и назначения нейролептиков. Но войти в царство безумных и затем выйти оттуда с осмысленным рассказом способны лишь здравомыслящие. Мы же оказались неспособны разрушить то, что разрушало нас.

Пятое издание DSM включает более 600 категорий заболеваний, среди них, например, – «патологический шопоголизм» или «бессонница, вызванная кофеином». Есть и такая рубрика, как «осложненное горе», когда печаль из‐за смерти близкого человека длится дольше нескольких недель. Некоторые врачи вышли из рабочей группы по DSM‐5, опубликованному в 2014 году. Аллен Фрэнсис, редактор DSM‐IV (последнего издания с римскими цифрами), открыто осудил новую версию, обвинив ее в «медикализации нормы». Даже Роберт Спитцер раскритиковал DSM‐5, заявив, что ему не хватает «прозрачности»: большинство участников рабочей группы оказались связаны с фармацевтическими компаниями. Среди тех, кто работал над критериями биполярного расстройства, таких оказалось примерно три четверти. Так что врач, снимающий DSM с полки, чтобы определить мое «крепелиновское» состояние, будет ориентироваться на рекомендации людей, которые в зависимости от назначаемого препарата вполне могут получать с этого доход.

Недавно я прошла онлайн‐тест на депрессию. И, как когда‐то Розенхан, задумалась: а может ли кто‐то получить в результате заключение «норма»?

Я выбрала тест, предложенный некоммерческой организацией, полагая, что у таких структур меньше соблазна преувеличивать масштабы проблемы, чем у медицинских фирм, проводящих онлайн‐скрининг. Вопросы касались качества сна, тревог по поводу переедания или недоедания, уровня энергии, самооценки – всего того, что обычно входит в шкалы депрессии. Я честно ответила, что в последние две недели низкая самооценка, а также переживания о том, что переедаю и плохо сплю, беспокоили меня всего «несколько раз». Причем под словом «беспокоили», насколько я понимала, могло подразумеваться и несколько минут тревоги, и долгие часы. На вопрос о самоповреждениях я решительно ответила «нет». Итоговый результат выявил у меня «легкую депрессию» с рекомендацией обратиться к врачу. Хотя очевидно, что такие состояния случались бы у любого человека в течение нескольких недель. Я написала статью об этом тесте: формально я подпадала бы под диагноз «депрессия» всякий раз, когда мой университетский департамент проводил одну из своих привычно отвратительных встреч.

Я прошла еще два теста на депрессию, в каждом в среднем по тринадцать вопросов. Снова отвечала честно. В конце одного всплыло окно чата: «Терапевт на связи, нажмите здесь». В том тесте спрашивалось, были ли у меня за последние две недели боли и недомогания, включая головные боли. Результат снова предположил «легкую депрессию», потому что нигде нельзя было указать, что в целом я чувствую себя счастливой. Ранее в этой главе я писала, что, листая DSM, не могу вспомнить ни одного человека, который не подошел бы хоть под одно расстройство. По этим шкалам я не могу представить человека, у которого отсутствовала бы депрессия. Норма здесь, похоже, равна полному отсутствию боли и беспокойства.

Многие, прошедшие такие тесты, пошли бы затем к врачу. Многие из этих врачей назначили бы антидепрессанты, совершив ошибку второго рода. В комментарии к тому же испытанию, опубликованном в British Medical Journal, утверждалось, что данные не показывают четкого положительного результата из‐за систематических перекосов и высокого процента выбывших из исследований. Отменять антидепрессанты чрезвычайно трудно. И вряд ли прием у врача длился бы достаточно долго, чтобы мы вместе дошли до простой мысли: мне просто не нужно ходить на совещания университетского департамента.

Мою соседку по палате в первой психбольнице звали Сюзанна. Она была красива, но красота ее становилась по‐настоящему явной только без одежды. Между лицом и телом была строгая соразмерность: не греческая по чертам, но греческая по композиции. «Мы близнецы, зеркала, – говорила она мне. – Ты – плохишка‐шалунишка, а я – заинька‐паинька». На вопрос: «Как ты?» – Сюзанна отвечала, что у нее все в порядке, за редким исключением, когда ей полагалось говорить обратное. Она пыталась покончить с собой, но при персонале отмахивалась: «Просто крик о помощи». Вскоре после выписки она ушла из жизни, врезавшись на машине в стену.

Однажды я, как и положено плохишке‐шалунишке, выскользнула через черную дверь и сбежала. Кажется, это была черная дверь. Сейчас все расплывается, и часть этой мутности – из‐за электрошоковой терапии. Я просила на улице четвертаки, нашла кого‐то, кто продал мне наркотики – не помню какие, – и добрая медсестра по имени Милдред нашла меня, подумать только, в церкви. Я забрела туда и до сих пор не понимаю, как и зачем.

Милдред привезла меня обратно, протащила тайком внутрь, проследила, чтобы меня не поймали. Если бы она не вернула меня, не усадила девочку под запрещенными веществами в свою машину, не солгала ради меня, мне пришлось бы жить на улице. Не знаю, как долго. Я бы никогда не вернулась в больницу, а значит, не вернулась бы и домой, откуда дорога вела только обратно в больницу. В машине я сказала, что ненавижу хищного главврача, доктора В., и боюсь его. Он был мужчина средних лет и однажды, на одном из наших редких групповых занятий, прямо заявил, что имеет виды на одну из пациенток, сидевших в комнате. Милдред, пуская дым, сказала мне, что однажды он умрет и предстанет перед судом. Звучало так, будто мы договорились.

Роберт Спитцер оправдывал пометку «проявляет писательское поведение» тем, что работа медсестер – присматривать. «Клетка» и люди в ней решали задачу, с которой все были согласны: наблюдать.

В мое отсутствие была выдача лекарств. Что ж, куртка на спинке стула, кто‐нибудь другой темноволосый из пациентов в общей комнате или даже какой‐нибудь случайно задержавшийся посетитель – я никогда не узнаю, кем числилась, кого отметили вместо меня те, чья работа присматривать, пока я отсутствовала. Кто‐то стал моей версией псевдопациента. А Сьюзан, моя противоположность, которую я видела, поднимаясь с постели каждое утро и падая в нее ночью, давным‐давно перестала о чем‐либо просить. Заметить это было даже сложнее, чем отсутствующего пациента, но я заметила.

Глава 14

О том, как