Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Многие дети конца 1960‐х и 70‐х – те самые хиппи движения «включись, настройся, выпадай[54]», беглецы, так и не добравшиеся до Хейт-Эшбери[55], – в итоге попадали в психиатрическую систему. Я встречала множество девочек, похожих на меня. Некоторые пытались покончить с собой – нередко после наркотических похмелий, когда жесткий «отходняк» неотличим от депрессии. А некоторые даже не были уверены, где проходит граница между дозой «да плевать на все» и намеренной передозировкой. Многие так и оставались в системе, более или менее исправно являясь на приемы, хотя в школу не ходили и домой не возвращались. Чаще всего оставались ради «рецептов», как мы это называли. В те времена на улицах всегда можно было добыть психотропные препараты по назначению: дексамфетамин, мепробамат, барбитураты. Уличная версия метадона тоже была повсюду.

Родители несколько раз водили меня к терапевтам, но эти походы быстро сошли на нет. Мать платить не желала, однажды она сорвалась на крик и заявила, что «отправит меня на электрошок», если я и дальше буду дергать родителей или провоцировать бесконечные расходы. Значит ли это, что шоковую терапию покрывала страховка? Не знаю. Знаю лишь одно: мать переняла тот больничный взгляд на электрошок, с которым мне нередко приходилось сталкиваться, это было что‐то вроде ультиматума «выздоравливай, а иначе…». Позже, уже от родственницы, я узнала, что она пыталась добиться моего окончательного изъятия из семьи. Подробности утрачены, но иногда я думаю: что было бы, предложи один из моих докторов электроды или, скажем, разрез в области таламуса.

Рубежом стали 1980‐е: я вернулась к жизни на лекарствах – постоянной, хотя и меняющейся. У меня была депрессия, а порой – психоз. Однажды мне почудилось, что дом наполнился ядовитым газом. Я рыдала часами. За короткое время меня перебрасывало с одних препаратов на другие – антидепрессанты, литий, галоперидол, – возможно, частично беда была в этом. Но не только. На меня обрушилось что‐то огромное и придавило к земле.

Вскоре, уже в кабинете врача, мне стали показывать картинки – миниатюрные «лейки» нейронов, те самые брызги, что символизировали избыток серотонина. «Прозак» пришел от моего замечательного доктора Мэри. Уверена, она искренне верила в его пользу и не знала всей правды о маркетинге компании Eli Lilly. В ранних буклетах к препарату были не только эти милые капли серотонина, но и обещание «здорового снижения веса» – редчайшая для психиатрических лекарств приманка. Как и большинство психоактивных средств, флуоксетин в составе этого препарата приводит к набору веса, и это вскоре стало очевидно. Но сначала у препарата была красивая история. С иллюстрациями. Меня посадили на него и противоэпилептическую вальпроевую кислоту, как раз тогда ее начали применять для лечения биполярного расстройства. Со временем сознание вновь собралось «в один кусок». Не уверена, что «Прозак» сделал для меня много, а вот второй, кажется, помог пережить этот конкретный эпизод «брожения» моего мозга. А может быть, как и у пациентов в эпоху «морального лечения», все сошло бы на нет само по себе.

Со временем эти «лейки» так и оставались частью рекламной сказки об антидепрессантах. Лишь ко второй декаде XXI века психиатрия открыто признала: серотониновая теория депрессии оказалась ложной, или, как метко сказал доктор Роджер Макинтайр, это была «школьная влюбленность психиатрии».

В 2001 году вышла моя первая нон‐фикшн книга. В ней я рассказала о пережитом в детстве сексуальном насилии со стороны родственника. После публикации моя несчастливая разветвленная семья объявила меня мертвой. Официальное извещение о «смерти» передала мать: она заставила меня сказать ей, что книга – вымысел. Меня звали летать по стране и читать отрывки, а у меня тогда не было никаких инструментов, чтобы с этим справляться. Меня накрыла волна – прежде всего тревога. Если препарат вальпроевой кислоты можно назвать моей «молодостью мозга», то сейчас уже настала зрелость. Я обратилась к новому врачу, и он назначил атипичный антипсихотик – кветиапин.

К «Депакоту» уже успели привыкнуть: препарат был недорогим и давно перестал быть новинкой; противоэпилептическое средство по происхождению, а не «психиатрическое», оно выглядело историей вчерашнего дня. Зато «атипики» за несколько лет разогнались – их стали назначать ошеломляющему количеству пациентов. Старт этому рывку дала дорогая новинка 1993 года «Рисперидон», запуск которого сопровождался такой маркетинговой мощью, что она была поразительной даже в этой до предела коммерциализированной сфере.

В 1994 году швейцарский реформатор доктор Люк Чомпи выступал на Всемирном конгрессе Ассоциации социальной психиатрии в Гамбурге – встрече, организованной по принципам «триалога» Томасом Боком при участии Доротеи Бук. В своем докладе Чомпи сказал: «Это триумфальное “Десятилетие мозга” с его мощнейшей биологической волной несет столь же сокрушительную опасность – и для больных, и для здоровых, – если не удастся вернуть разнузданную биологию в русло целостного взгляда на человека». Чомпи оказался прав в отношении этой опасности: по причинам, которые он и предполагал, но предвидеть не мог.

В то время «врачеватели безумия», сотрудничавшие с фармкомпаниями, могли зарабатывать сотни тысяч долларов в год и при этом продолжать работать в клиниках. Некоторые получали миллионы. Деньги приходили из акций самих фармпроизводителей или из коммерческих фирм, которые брались проводить клинические испытания. Копилка пополнялась участием в испытаниях, размещением своих имен на статьях, написанных «литературными рабами» из фарминдустрии, гонорарами за выступления от лица компании, приватными исследовательскими грантами, дорогими подарками и поездками. И этих врачей, даже когда они сделали «что‐то не так», словно никто не мог уволить. Один информационный бюллетень под названием Neuropractice в конце 1990‐х сообщал, что доктора обнаружили в своей практике новую «золотую жилу»: «собственные популяции пациентов». Две трети членов рабочей группы по пятому изданию DSM, сильно раздувшей каталог, имели связи с фармацевтическими компаниями.

Прибыли от атипиков выросли до «немыслимых» – так было сказано в одной статье, которая у меня сохранилась. В 2007‐м, через шесть лет после того, как мне назначили «Сероквель», эти препараты принесли 13 миллиардов долларов и составили 5 % всех фармпродаж. Как и антидепрессанты, атипики опирались на теорию нейромедиаторов – на этот раз, главным образом, дофамин. Дофамин, безусловно, играет роль в течении шизофрении, хотя, как и относительно серотонина, доказательства противоречивы. И при этом часть подобных препаратов вовсе не связывается с дофаминовыми рецепторами, тогда как связываются другие.

В 2001‐м у меня появился новый врач. Прежде терапевт мне выписывал «Депакот», он же невозмутимо и без особых раздумий дал рецепт на «Сероквель». Препарат, сказал он, новый, безопасный и очень эффективный. Тогда дженериков еще не было и рецепт обходился в сотни долларов в месяц. Когда я сказала, что не потяну, мой спокойный как удав доктор достал карточку, похожую на