Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Карточка была от AstraZeneca [56]– маркетинговый ход, который мои старые знакомые называли бы «первой дозой».

Долгое время атипики, как прежде и флуоксетин, хвастались минимумом побочных эффектов. Слоган «Сероквеля» был: «Отлично приняли!» В одной рекламе эти слова разрезают лицо темноволосой женщины с густыми бровями: она спокойно улыбается, прижимая к себе светловолосого мальчика. Главным маркетинговым доводом атипиков была их переносимость по сравнению с ранними нейролептиками вроде фенотиазинов. Те вызывают тики и состояние, по сути, паркинсонизма при длительном приеме, а побочные эффекты сохраняются даже после отмены.

Поначалу фармкомпании предсказуемо представляли фенотиазины как лекарства «без побочных эффектов». Когда‐то их использовали как пестициды и глистогонные средства. Да, в организме человека механизм действия препарата не такой, как у насекомых, но все же факт остается фактом. The New York Times опубликовала не меньше дюжины восторженных материалов, восхвалявших эти препараты при их выходе на рынок, ни словом не упомянув об их прежней роли – лечении крупного рогатого скота от паразитов. Зимой 1956 года, в год моего рождения, Times приветствовала появление промазина. Заголовок гласил: «Новый препарат провозглашен транквилизатором; 550 пациентов успокоены промазином, в ходе испытаний побочных реакций не отмечено». Первая строка сообщала: «Сегодня объявлено о создании нового препарата для “душевного покоя”». Большинство психиатрических лекарств начинают свою рекламную жизнь именно с такого обещания: прежде надежды не было, а теперь появилась.

У атипиков ярко выраженные побочные эффекты, и это довольно быстро стало очевидно: метаболические (набор веса, диабет, резкий рост уровня холестерина), а также двигательные вроде шаткости походки. Атипики связывают с ранней смертностью у людей с диагнозом «тяжелое» психотическое расстройство. Тем не менее вскоре после выхода на рынок врачи начали назначать их «офф‐лейбл» – то есть не по тем показаниям, для которых они зарегистрированы. Нескольким друзьям моих сыновей лет одиннадцати, например, назначали препараты вроде «Рисперидона» при СДВГ. Ими лечили пожилых пациентов с деменцией, хотя такие назначения резко сокращают продолжительность их жизни. Атипики назначали – и до сих пор назначают – как «лекарство» от бессонницы.

К концу нулевых производители атипиков ощутили, что реальность настигла их. Началась череда исков и штрафов. В 2007 году Bristol Myers Squibb заплатила 515 миллионов долларов за продвижение «Арипипразола» для детей и людей с деменцией. В 2009 году Eli Lilly выплатила 1,4 миллиарда за навязывание «Оланзапина» при неодобренных показаниях. Компания еще и обучала своих медпредставителей, как опровергать подтвержденные исследования о побочных эффектах. В том же году Pfizer урегулировала крупный иск по поводу «Зипрасидона». А в 2010‐м AstraZeneca заплатила 520 миллионов за незаконный маркетинг «Сероквеля». К тому времени я принимала его уже девять лет, и этот штраф составлял лишь малую долю его прибыли.

Первые недели на «Сероквеле» я спала до полудня каждый день и даже потом едва приходила в сознание. Тревога и депрессия отступили, но и я сама будто съежилась – накрыла та самая пустота, с которой Бук сталкивалась во время многих своих госпитализаций.

В исследованиях 2010‐х атипики показали спорную эффективность по сравнению со старыми препаратами. Литий, минерал, существующий со времен Большого взрыва, работал лучше. Старые трициклические антидепрессанты вроде имипрамина обгоняли «Прозаки». Сейчас мне странно вспоминать, что в 2001 году, когда мой эмоциональный спад явно был ситуационным, тот невозмутимый врач не выбрал чего‐то менее радикального, краткосрочного, чем атипик. Или просто не поговорил со мной. Вместо этого он «подарил» мне «Сероквель», так же как 1970‐е «подарили» мне электрошок, а 1980‐е – «Прозак».

Я еще многое могла бы рассказать о том, насколько невыносимым было стоять в той самой очереди за таблетками. Это было унизительно, да. Но главное в другом: дважды в день я сама участвовала в собственном стирании. И делала это послушно. Таблетки все равно пришлось бы глотать: сопротивляйся – будет хуже. Мы становились в очередь, медсестра бросала короткий острый взгляд – мгновение узнавания – и тянулась к нужному стаканчику. Она (это всегда была женщина) смотрела, и на долю секунды я становилась именем, потом миг – и я уже превращалась в маленький бумажный конус и в узор из цветных пилюль. Она следила за моей щекой. Как тут не сравнить нас всех с очередью на причастии? Берешь крошечный стаканчик – и становишься «новым телом». Для медсестры эти цвета и есть весь ты, и больше ее не заботит почти ничего – лишь бы таблетки дошли до желудка.

Это воспоминание пугает тем, что в нем я вижу себя только со стороны. Я вроде бы есть и меня как будто нет: фигура, медленно идущая вперед, протянутая рука. Я вижу стаканчики перед собой, вижу, как рука медсестры подталкивает их ко мне, но вижу это через свою прежнюю, юную себя, словно она стала камерой, случайной линзой. Все попытки тщетны – я не могу влезть внутрь той фигуры, о которой точно знаю, что это я. Отчетливо помню свои длинные волосы в те годы, черную кружевную рубашку, которую, помнится, носила в больнице. И все же та, другая я, наблюдающая эту сцену, смотрит сверху, будто сквозь потолок, откуда‐то снаружи – стекло за стеклом, за стеклом.

В июле 2022 года метаанализ исследований о связи серотонина и депрессии разлетелся по медиа – от CNN и ScienceDaily до The Guardian и дальше, – а заголовки возвещали в ключе: «Решающий удар по серотониновой теории депрессии». Утром того же дня одна знакомая, с которой мы едва общаемся, написала мне: неужели нас «поимели»? Трудно понять, почему это отрезвление пришло столь поздно. «Химия мозга» как объяснение едва стояло на ногах с самого начала XXI века. По анализам метаболитов в организме не находили разницы в уровнях серотонина между людьми с депрессией, без нее и теми, кто принимает антидепрессанты. Когда сомнения в нейромедиаторной теории окрепли, индустрия довольно цинично стала отрицать, что вообще на нее опиралась. Психиатр Рональд Пайс, много лет прослуживший редактором Psychiatric Times, делал такие заявления не раз – в 2011‐м и снова в 2019‐м, хотя тот же журнал прежде охотно продвигал идею «химического дисбаланса».

Пайс с одобрением цитировал реплику о серотонине как о «школьной влюбленности психиатрии».

Он также намекал, что вина за ложное продвижение теории «химического дисбаланса» лежит на врачах общей практики[57], которые и выписывают большинству пациентов антидепрессанты (что само по себе проблема). Будто бы терапевты получают сведения о лекарствах не из материалов, которые в основном пишут психиатры, находящиеся на гонорарах у фармкомпаний, а из таро и досок для спиритических сеансов.

Отчасти благодаря тому, что «химическую» теорию мозга сместили, в психиатрической литературе