Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Розенхан также писал, что за отклонения часто принимают нечто не вписывающееся в рамки культуры и что существующие диагнозы, возможно, вовсе не так основательны, как нам думается. В 1992 году британский психолог Ричард Бенталл опубликовал статью «Предложение считать счастье психическим расстройством» – суховатую сатиру, доказывающую, что счастье формально удовлетворяет всем критериям болезни и достойно попасть в DSM. Чувство счастья статистически не является нормой и, будучи состоянием ума, связано с «когнитивными нарушениями», включая неумение вовремя поднять из памяти точные, но мрачные факты, завышение собственных сил и значимости и нередко импульсивные поступки. Краткий всплеск счастья можно вызвать и прямым «подстегиванием» отдельных зон мозга. Выходит, это не только душевная, но и биологическая «болезнь».

В заключении статьи Розенхан пишет, что псевдопациенты в итоге поверили: большинство сотрудников, кого им доводилось встречать, заботливы и преданы делу или, по крайней мере, стремятся к этому. Сотрудники порой срывались, иногда совершенно страшным образом, отмечал Розенхан, но «точнее будет списать эти срывы на саму среду, в которой оказались и они тоже». Фриц Бремер, издатель Доротеи Бук в Германии и ее друг, рассказывал, что та была уверена: психиатрическая система «ожесточает» и тех, кто в ней работает, и тех, кого она удерживает.

Розенхан рассуждает об «ошибке второго рода[48]» в медицине: склонности выбирать один ответ в ситуации неопределенности, исходя из принципа, что лучше принять здорового за больного, чем признать больного здоровым.

Это блестящее замечание. В сфере психиатрии ошибки второго рода могут быть роковыми. Психиатрический диагноз почти никогда не носит условного характера так, как, например, можно заподозрить наличие раковой опухоли, а потом снять подозрение. Стоит кому‐то упомянуть голоса – любые голоса, – и в медкарте уже торопливо выводят слово «шизофрения». Те, кто дальше работает с этой картой, делают то, чему обучены: находят это слово и дорисовывают ему пышный цвет. И обратного пути не существует, упрямое слово навсегда остается в медкарте пациента.

В третий раз меня госпитализировал один из двух, пожалуй, самых добрых психиатров, которых мне доводилось знать. Я была в глубокой депрессии и приходила в себя после галоперидола, который мне назначил другой врач. Доктор Н настаивал, чтобы я попробовала перейти на литий, и хотел начать терапию в клинических условиях. В отделении мне досталась медсестра, которая не позволяла ходить в туалет без нее. Мои назначения такого не требовали – обычная жестокость. Она упиралась спиной в дверь туалета, как будто я сейчас брошуcь бежать, и шипела: «Иди сейчас или не пойдешь вовсе!»

В том же отделении всю ночь кричала женщина: «Мама, мама, мама!» Голос был взрослый, но такой высокий, что мне до сих пор мерещится этот плач, но даже при свете дня я так и не смогла понять, кто именно кричал. К той женщине никто не подошел. Было начало 1980‐х, и, насколько я помню, живой контакт с персоналом был еще более редким, чем у псевдопациентов Розенхана. Своего врача я видела всего пару раз, и то когда он быстро проходил мимо – «заглядывал», как это называлось. По правде говоря, психиатры вроде него основную часть времени проводят в частной практике. Когда доктор Н потом спросил, как я там себя чувствовала, я ответила: «Как комнатный цветок». Он помрачнел. А я ведь еще мягко сказала.

Роберт Спитцер написал самый известный ответ Розенхану. Я была намерена возненавидеть его разбор, но не смогла. Он был разумным, даже остроумным. Он утверждал, что исследование доказало крайне мало: разве люди, приходящие в психбольницу, не могут уже на этом этапе считаться больными? Разве не «норма» в такой ситуации сказать: я не настоящий пациент и хочу домой? В большинстве выписных листов псевдопациентов значилось нечто вроде «шизофрения, в ремиссии». Спитцер указывал, что «в ремиссии» означает «больше не болен». В духе самого Розенхана Спитцер велел аспирантам обзвонить психбольницы и узнать, как часто пациентов выписывают «в ремиссии». Оказалось, такой формулировки там почти не используют.

Спитцер соглашался с Розенханом, что психиатрическая диагностика порой бывает из рук вон небрежна. Вскоре он взялся устранять эту небрежность своими чек‐листами и подкатегориями DSM‐III.

Невольно исследование Розенхана подыграло неокрепелинианцам: раз нынешние списки симптомов и ярлыки не работают, значит, их просто мало. Спитцер не спорит с описанием нравов психиатрических отделений – вместо этого он упрекает коллег в том, что те не нашли времени убедиться в этом самостоятельно.

Журналистка Сюзанна Кэхалан получила доступ к архивам Розенхана ради книги, которую писала в 2019 году. Она разбирала его эксперимент десятилетия спустя, уже после смерти Розенхана. Выяснилось, что он вел записи крайне неопрятно и исказил отдельные моменты исследования – как мелкие, незначительные, так и существенные. Он преувеличил то, насколько тщательно подготовил для псевдопациентов судебные ходатайства о проверке законности задержания на случай, если их не выпустят, хотя процесс действительно запускал. Записи Хаверфорда показывают, что при поступлении он не только «отметил в списке» голоса, но и жаловался на них. Черновых данных, подтверждающих его цифры по «выходам из клетки», Кэхалан не нашла. Книгу она назвала «Великий притворщик», и, хотя ее расследование было тонким и деликатным, реакция такой не была. В британском Spectator рецензию озаглавили так: «Как мошеннический эксперимент отбросил психиатрию на десятилетия назад».

Сюзанна Кэхалан смогла отыскать лишь двух псевдопациентов, участвовавших в эксперименте Розенхана, некоторые к тому времени почти наверняка уже умерли. Один из обнаруженных, Билл Диксон, принимал участие в похожем расследовании. Другой, Гарри (тот самый аспирант), побывал в больнице Лэнгли‐Портер и описывал опыт как приятный, «почти как в летнем лагере». При этом Гарри был шокирован тем, что ему поставили диагноз «недифференцированная шизофрения» и к тому же по непонятной причине записали в группу риска по суициду.

Тот факт, что пятеро псевдопациентов так и не вышли на связь (Кэхалан пыталась их разыскать), вряд ли удивит тех, кому знакомо положение «низших людей». Сама она признает: реально доказано было немногое. Никто, включая Спитцера, главного оппонента Розенхана, не спорил с истиной его больничного опыта: насилием и тем, как люди из‐за двери глядят на живого человека, корчащегося от боли.

Иногда думаю: писал ли Розенхан эту статью как профессор из Суортмора: за машинкой, с трубкой в руке, с помощницей под боком и дипломом на стене, – или как Дэвид Лури, тот самый, что сидит полураздетый у приоткрытой двери, только что проснувшийся от дерзких ругательств? Я вот, например, очень хорошо представляю, что он чувствовал в тот момент. Но вы мне все равно не поверите.

Мне кажется, беда психиатрических больниц связана не только с их механистичностью. Дело еще и в том, что ухаживающий и тот,