Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

«На данном историческом этапе, по моему мнению, психиатрию почти полностью выкупили фармкомпании. Тот факт, что нет подтверждений для приписывания “болезни мозга”, сейчас несущественен. Мы имеем дело с модой, политикой и деньгами. Такой уровень интеллектуальной/научной недобросовестности для меня слишком возмутителен, чтобы продолжать поддерживать его своим членством».

На Мошера повлиял Р. Д. Лэйнг, хотя у него были сомнения насчет хаоса в Кингсли‐Холле. В 1960‐е Мошер пришел в Национальный институт психического здоровья и поставил под вопрос «доказательства» того, что шизофрения проистекает из биологии и генетики. Он не был против биомедицины, но ему казалось, что другим аспектам тоже следует уделить равное время. Многое из того, что лежало перед ним и «доказывало» физические связи, казалось предвзятым и/или плохо продуманным. Он также обратил внимание на высокую долю исчезновения симптомов психоза в группах плацебо – до 40 % людей с шизофренией демонстрировали улучшение на «пустышках». Факт, плохо совместимый с теориями «коррекции химии мозга».

Через стол Мошера в Национальном институте психического здоровья проходили «успешные», но на деле нелепые исследования шизофрении. В одном из них утверждалось, что диализ «вылечивает» пациентов с шизофренией, если почки при этом здоровы. Автор исследования опубликовал результаты, и Мошеру пришлось выделить несколько миллионов на контрольное испытание, чтобы проверить эти выводы. Ожидаемо, сам по себе диализ ничем не помог, так что часть людей зря подвергли агрессивной процедуре. Разница оказалась в том, что «вылеченную» группу размещали в приятных палатах, хорошо кормили, с ними разговаривали и в целом уделяли много внимания. Иными словами, улучшение обеспечили не вмешательства в организм, а нормальные условия и забота – по сути, «хорошая жизнь».

Мошер решил попробовать другой путь лечения шизофрении – с упором на психосоциальные методы. Для этого он обратился к Филиппу Пинелю и его «моральному лечению».

Он опирался и на другие подходы и идеи, в том числе на взгляды Лэйнга – и Бук, хотя о ней он не знал, – что психотический эпизод при шизофрении может вести к росту. Мошер выбрал старый деревянный дом и запустил двойное слепое исследование, одобренное и профинансированное Национальным институтом психического здоровья, чтобы посмотреть, как у пациентов с дебютом шизофрении пойдут дела при лечении без лекарств. Наблюдаемых в остром состоянии случайным образом распределяли либо в группу Мошера, либо в обычную больницу. Программу он назвал «Сотерия», от греческого «спасение».

В доме «Сотерия» была домашняя атмосфера и работали главным образом непрофессиональные сотрудники. С жильцами (так Мошер называл пациентов) обращались как с равными, принимали их рассказы о происходящем и вселяли уверенность, что все снова «соберутся» и обретут целостность. Персонал и жильцы вместе вели хозяйство. Двери не запирались. Хотя люди поступали в острой фазе психотического эпизода, лекарства применялись только при риске суицида или насилия. По мере пребывания жильцы все больше сами управляли своим распорядком дня и занятиями, готовясь к самостоятельной жизни. Всех участников – и из «Сотерии», и из больницы – наблюдали в течение двух лет.

Многие истории из «Сотерии» словно перекликаются с Пинелем. Он тоже устраивал «суд» над часовщиком и превозносил своих «монархов». Один из жильцов дома верил, что при определенных небесных явлениях на Землю высадятся пришельцы с Венеры. В ночь «прилета» сотрудник программы вышел ждать инопланетян вместе с ним, не комментируя происходящее. Они сидели рядом до тех пор, пока жильцу не пришлось признать, что венерианцы не прилетят, и он вернулся к своим делам.

Спустя шесть недель пребывания в «Сотерии» примерно три четверти жильцов так и не получили ни одного назначения приема препаратов и выраженность психотических симптомов снизилась у них не хуже, чем у госпитализированных пациентов, получавших медикаменты. Жильцы дома чаще переходили к самостоятельной жизни и реже возвращались в стационар. Многие на протяжении всех двух лет наблюдения не получали антипсихотиков вовсе. При этом Мошер никогда не называл «Сотерию» панацеей. Его тезис был иным: привычная практика немедленно назначать лекарства, предполагающая, по сути, их пожизненный прием, вредна и не имеет достаточного исследовательского обоснования.

«Лекарства действительно “работают”, – писал Мошер позднее. – Но какова цена их применения, выраженная в побочных эффектах, а также кратко‐ и долгосрочной токсичности?» По его убеждению, чрезмерный акцент на медикаментах как на панацее оттеснил психосоциальную помощь на позиции «вспомогательной», а то и вовсе ее обесценил. Мошер считал, что среда «Сотерии» реально помогала ее жильцам, и это подтверждалось практикой. Его призыв к профессиональному сообществу сводился к одному: внимательнее изучать немедикаментозные подходы.

Мошер открыл еще один дом, «Эманон», и программы, построенные по образцу «Сотерии», появились в других местах США и за рубежом. Швейцарский психиатр Люк Чомпи адаптировал метод и открыл дом в Берне, который заметно повлиял на европейскую практику, как и ранний Зонненштайн в свое время. Прочитанные мной метаанализы результатов показывают, что даже настроенные скептически авторы признают: при первом или втором психотическом эпизоде при шизофрении этот подход дает не меньшую, а порой и большую результативность по сравнению с традиционной помощью. Возражения обычно касаются ресурсов, хотя в целом указывается, что такой формат обходится дешевле стационара (пусть и опирается на дешевый труд аспирантов), тогда как стоимость лекарств, иных вмешательств, работа медперсонала и содержание больничной инфраструктуры в сумме выходят дороже, чем поддержание дома типа «Сотерия». Отдельные элементы модели применялись и в США, но до масштабирования дело не дошло, тогда как в Европе, особенно в Швейцарии и Италии, модель «Сотерии» прижилась куда шире.

Из‐за «Сотерии» и ее открытого вызова фарминдустрии Лорена Мошера фактически занесли в черные списки. Он не выступал, не получал приглашений, его не привлекали в качестве независимого эксперта при пересмотрах DSM. Он продолжал ставить под сомнение общепринятое положение вещей, и это привело, на мой взгляд, к самому пронзительному эпизоду его истории. В 1990‐е Нэнси Андреасен публиковала программные для «Десятилетия мозга» работы о мозге при шизофрении, утверждая, что заболевание коррелирует со структурными аномалиями и, вероятно, ими обусловлено: расширенные желудочки, патологические изменения ткани. Мошер считал более вероятным, что эти изменения вызывает применение препаратов. Чтобы это проверить, он стал искать максимально возможное число образцов не тронутого медикаментозным лечением мозга при шизофрении и нашел такую выборку в Германии.

«Немцы, которым мы обязаны нейропатологией, изучили тысячи мозгов при шизофрении еще до появления нейролептиков», – писал он. Он просмотрел эти материалы: никакой клеточной патологии, никаких отличий по желудочкам – из тысяч и тысяч образцов. И при этом встречались люди с расширенными желудочками без какого‐либо диагноза шизофрении.

Мошер, вероятно, этого не знал, но изобилие немецкого «материала» объяснялось тем, что десятки тысяч этих образцов «отбирали» в центрах убийств вроде Зонненштайна. В университетских хранилищах, включая Институт Макса Планка, такие коллекции «Т-4» обнаруживали еще в 1990‐е и продолжали использовать.

Когда Доротею Бук