Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Март 2022‐го:

«Прошлой ночью я о чем‐то размышляла и вдруг в голове громко прозвенело: “Сюзанна этого не хочет”. Не помню, о чем именно думала, вроде бы ни о чем серьезном, но этот навязчивый, словно колокол, голос помню отчетливо».

Этой дневной записи он не помешал – так, легкая зарисовка на полях.

Эти старые дневники вновь возвращают меня к теме сознания. Впрочем, я здесь не затем, чтобы объяснять его, даже если бы могла, а чтобы разобъяснить его, подчеркнуть его непознаваемость. Если смогу. Годы, проведенные в рамках лексикона «химии мозга», внушили ощущение, будто физическое существование мозга и его плод – мысль – накладываются друг на друга незримо, как рентген на бьющееся сердце. Но это не так. Второе невозможно уложить в первое ни в какой определенной форме.

Однажды я беседовала с нейробиологом Джулио Тонони, который считает сознание фундаментальной силой. Он измеряет его некой величиной под названием φ, «фи». Это единица сознания, которая может проявляться в человеческом мозге, в электроне, в элементах галактики. И во множестве других мест. Джулио сказал мне, что хотя я живу у подножия альпийской горы Бейкер, сознание делает мой разум «намного больше» самой этой горы. Мы разговаривали по скайпу, он размахивал руками, словно пытался жестами объяснить мне мою собственную величину. Я верю тому, что сказал Джулио, и часто вспоминаю об этом, когда смотрю на бледную вершину, поднимающуюся на западе из кружев облаков. Кто‐то там катается на лыжах. Кто‐то карабкается по склону. Кто‐то убежден, что гора укрывает пришельцев, и ночует в палатке, чтобы выследить признаки их присутствия, заметить «огоньки». Бейкер, или Кулшан на языке коренных народов, имеет столько же ипостасей, сколькими все разумы мира способны его наделить.

С Джулио я беседовала во время подготовки книги под названием «Ужасающая невероятность нашего присутствия здесь». В ней эта невероятность существования была и личной, и общей: то, что и я сама дотянула до сегодняшнего дня, уже само по себе невероятно, равно как и сама жизнь, сам разум. Еще один мой собеседник, когнитивный психолог и ученый Дональд Хоффман, тоже считает, что сознание – сила фундаментальная, существующая вне тела.

У Дона есть и собственная теория об устройстве мира, которая, если вынести ее за пределы академии, может показаться безумной, даже параноидной. Согласно его умозаключениям, мир, который мы видим, неизмеримо упрощен по сравнению с тем, каков он есть. Сложность не дает эволюционных преимуществ: чем меньше отвлекаешься, тем скорее заметишь тигра, шевельнувшегося в кустах. Свой сад я знаю до мельчайших деталей и уверена, что вижу там почти все как есть. Когда же представляю себе взгляд колибри, мне он видится довольно узким, будто птица знает о мире немного: цветочные нектарники, двух котов, других колибри. Мне кажется, ее осознанности недостаточно, чтобы охватить то, что доступно мне. Но себе я, выходит, льщу. Подобно колибри, чем меньше я замечаю, тем выше мои шансы выжить. Ее мир столь же насыщен, как мой, а ограничения – одинаковы. Дон лишь доводит эту мысль до логического конца: мы не просто упрощаем среду ради выживания, мы совершаем радикальное ее упрощение. Шребер мог донести до нас лишь «представления» своего грандиозного космоса. И мы способны увидеть лишь представления нашего.

Наука прошлого вовсе не была на уровне детского сада. Она была подлинной, вдумчивой, и в основном ошибалась, как и наша, современная. «Половина того, чему мы вас учим, неверна. К несчастью, мы не знаем, какая именно половина».

Эту фразу приписывали разным людям: от поэта Карла Сэндберга до гарвардского управляющего Чарльза Кеттеринга. Не стану гадать, чья она: как раз тут мои догадки почти наверняка ошибочны. Как сказал мне Дон по телефону: «Надо принять, что Вселенная – это не то, что мы привыкли о ней думать, а нечто совсем иное».

Образ, который он предлагает для нашего знания о мире, вычислительный: наше восприятие соотносится с реальностью примерно так же, как ярлык на экране – скажем, крошечная желтая папка на рабочем столе – соотносится с тем, что скрыто за ним. А там, если диск не из худших, – десятки тысяч документов, изображений, видео-, аудиофайлов и много чего еще. Быть может, и миллионы документов (мой жесткий диск столько, увы, не тянет). Представьте, что на рабочем столе – колибри, и этот значок подменяет собой необъятность куда более гигантскую, чем даже ее ослепительная, тончайше устроенная жизнь. Такова застенчивость реальности.

Сейчас я не использую базовый или элементарный язык, но в детстве часто называла или переименовывала то, что любила. В Холли‐парке болотистая лагуна была пронизана сетью канавок, которые именовали «кровавыми комариными окопами». Между ними росли полосы высоких трав, среди которых была та, что я звала «змеиной травой» – растение, которое позже встретилось мне на острове Вангероге. Чтобы перейти через эту местность, мы прыгали через канавы, а иногда соскальзывали и вязли в грязи. Эта грязь напоминала ту, что была на острове Бук: густая, с почти маслянистой тягучестью. Люди рыли эти канавы в болоте, чтобы осушить территорию и контролировать размножение комаров. Не знаю, от какого апокалиптического нашествия кровососущих насекомых эти канавы нас спасали, ведь комары откладывали яйца прямо в воду и иногда там слышался странный, почти потусторонний гул. Мне казалось, что это звук вылупляющихся комаров.

Технически нашу лагуну вряд ли можно было считать таковой – у нее не было песчаной отмели или дюны, защищающей от залива. Но это не имело особого значения, мы все равно называли ее лагуной. Вокруг было так мало людей, что наш словарный запас не подвергался сомнению. На краю, вдоль прибрежной стороны, располагалось несколько небольших песчаных участков. Там у меня случались духовные прозрения и «падения в грязь», хотя на самом деле я никуда не падала. Я называла эти песчаные участки «бухтами» и присваивала им имена религиозных фигур: бухта Мухаммеда, бухта Христа, бухта Эхнатона (в честь египетского фараона, который решил, что существует лишь одно божество). К тому времени, как я в одиннадцать лет начала вести дневник, эти «бухты» уже получили свои названия. Я помню, что ощущала некий порог в этих изгибах песка. Ветер качал траву в сторону моря, а волны лениво бились о берег, словно травы жаждали воды, а волны пили с берега.

Я считала, что само по себе слово «лагуна» (англ. lagoon) – некрасивое и жаловалась об этом в дневнике.