Поручик Ржевский и дама-вампир - Иван Гамаюнов

Однако даже после освобождения от всех пут Полуша продолжала только прижиматься к барину и выть, обливаясь слезами.

«Не очухалась ещё, — подумал Ржевский. — Вот очухается, тогда и начнутся колотушки».

Меж тем Тайницкий опять начал проявлять странные восторги, но уже не по поводу жилища Крестовских-Костяшкиных, а по поводу пьесы, в которой играла Полуша и найденные в том же склепе актёры.

Ещё до того, как все актёры были развязаны, следователь начал приставать с расспросами, кто кого играл, и даже требовал читать текст. Кажется, не только Ржевский, но и вся толпа с факелами полагала, что расспросы можно начать и позже. Самое главное сделано, пропавшие люди найдены, а значит, Владислав Казимирович не отвертится. Однако Тайницкий не унимался и повторял, что расспросы на счёт пьесы очень важны, поэтому актёры вынужденно отвечали.

Так выяснилось, что в пьесе был какой-то Лех — прародитель поляков, и два его младших брата — Рус и Чех. Согласно роли, Лех не очень любил своего брата Руса и чуть ли не пинком под зад отправил «на восток», чтобы брат управлял тамошними «дураками». Лех даже сказал: «Тебе начертано судьбой для безголовых быть главой».

«Что же получается? — подумал Ржевский. — Владислав Казимирович на русских бочку катит в своей пьесе? Дураками обзывает?»

Однако Тайницкому все эти намёки очень понравились:

— Браво! Звучит многообещающе! — воскликнул он, когда один из актёров, тёмно-русый бородач, закончил читать монолог Леха.

Также выяснилось, что в пьесе был некий Корперник, который всю жизнь корпел над сочинением книжки по астрономии. И вот он корпел, корпел, а затем, согласно роли, должен был воскликнуть: «Я астроном — не звездочёт, но знаю: Польши час придёт, восстанет…»

— Польша восстанет? — тут же перебил Тайницкий, и казалось, что это предсказание понравилось ему ещё больше, чем нападки на русских. — Очень интересно! А против кого восстанет?

Седой безбородый актёр, читавший монолог Корперника, возразил:

— Не против кого, а откуда: восстанет из обломков. Опишет новый круг судьба: и если нация слаба, то сила — у потомков.

— Уже не так интересно. — Тайницкий сразу отвернулся от этого актёра и принялся донимать других: — А вы кого играли?

Так выяснилось, что в пьесе был какой-то Ян Собеский, а играл его весьма упитанный черноусый актёр. Тайницкий принялся расспрашивать про роль, а Ржевский меж тем думал: «Собеский… Ну и фамилия! Как будто всю жизнь в компании с бесами провёл. Наверняка колдун». Однако, согласно пьесе, это был польский король. «Одно другому не мешает, — решил поручик. — Польский король вполне может колдовать».

Как бы там ни было, колдовские способности по сюжету пьесы не проявлялись. В монологе, прочитанном по требованию Тайницкого, король сетовал, что в минуту слабости пошёл на заключение вечного мира с коварной Россией, которая только и думала, как отхватить от несчастной Польши кусок побольше, и в итоге отхватила Киев.

«А может, и колдун», — снова подумал Ржевский, потому что польский король Ян Собеский вдруг начал призывать на Россию всякие несчастья, как будто порчу наводил:

— Пусть впрок вам это не пойдёт. Пусть Киев смуту вам несёт. Пусть будет, как чирей на лбу. Пророчу злую вам судьбу!

— Всё занятнее и занятнее, — заметил Тайницкий, а Полуша, тихо подвывавшая на груди поручика, вдруг подняла голову, чтобы произнести нараспев и в рифму:

— В меня вцепился русский зверь. Что Польшу ждёт? Чреда потерь! Австрийский зверь разинул пасть. И прусский тоже рад напасть.

«Ага! — подумал Ржевский, продолжая держать Полушу в объятиях. — Значит, почти очухалась, раз в разговоры вступает».

Та меж тем продолжала свой монолог:

— Потерян Киев мной сперва. Теперь потеряны права на Львов, на Минск и на Познань. Ах, злая стая! Фу! Отстань! Ах, рвут зубами на куски! Схватили в пасти, как в тиски. Ах, мне не вырваться от них. Ах, кто прогонит монстров сих⁈ — Она задумалась и спросила, ни к кому конкретно не обращаясь: — А монстры это вроде волков, да?

— Это чудища вообще, — ответил Тайницкий.

Полуша посмотрела на него осмысленно и продолжала спрашивать:

— А кардинальные права — это какие?

— Это значит «самые важные права».

— А конфедерация — это что такое?

— Союз, если по-простому, — пояснил Тайницкий.

— Ох, — вздохнула Полуша и начала жаловаться Ржевскому. — Этот упырь напихал в роль всяких слов мудрёных! Как нарочно, чтоб труднее было помнить. А сам мне говорит: «Два дня тебе сроку. Не выучишь роль — высеку». Пришлось с утра до вечера роль твердить. Хорошо, хоть чтеца дали в помощь, чтобы он мне читал, а я запоминала. Но всё равно страшно было, что даже так не успею и высекут. Разве упырю объяснишь, что меня сечь нельзя! — Она пристальнее вгляделась в лицо Ржевского и продолжала: — Нельзя, потому что я дитя ношу. Если б высекли, могла выкинуть.

Пристальный взгляд явно означал, что Полуше важно знать, обрадуется ли барин известию про дитя. А то, как барин примет известие, в свою очередь влияло на то, будут ли упрёки и колотушки за баталию с Барбарой.

Момент оказался очень щекотливый. Во-первых, для Ржевского новость про дитя была давно не новость. Во-вторых, он сам не знал, рад или нет. А в-третьих, в ответе нельзя было сфальшивить даже чуть-чуть. Полуша бы это непременно заметила, а в таком случае точно жди колотушек: и за Барбару, и за то, что не рад.

Вот почему поручик решил не лукавить и сказать именно то, что думал:

— Да знаю я про твои дела. Ты зачем, дура, к ведьме пошла? Рожала бы себе на здоровье. А ты чего удумала? Не пошла бы от плода избавляться — не было бы этого всего! Не пришлось бы тебя столько дней искать! Так что к ведьме больше — ни ногой. Поняла? Иначе рассержусь.

Полуша заревела в голос, но снова уткнулась Ржевскому в грудь, и это означало, что её вполне устроил услышанный ответ.

— Твоя правда, барин, — всхлипывала Полуша. — Дура я. Мне сразу так подумалось, когда меня украли: «Бог наказал за дурость». Я уж сто раз пожалела, что дитё хотела погубить. К ведьме больше не пойду. Рожать буду. Если родится мальчик, Сашенькой назову. А если девочка… тоже Сашенькой назову.

Тайницкий досадливо вздохнул.