Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

например, чтобы сходить на рынок или исполнить какую-нибудь работу. По ночам раздается пение, хлопанье в ладоши, звуки тарабуки и другая плясовая музыка: это значит, что где-нибудь происходит «фантазия».

От токуля к токулю осторожно пробираются воры, которых в Обеиде множество. Нельзя не сказать, что турецкое правительство всеми силами старается отвратить это зло. Лет десять назад никто не мог уберечь своего добра, а нынче с ворами расправа коротка: как только поймают, сейчас тащат к губернаторскому дворцу и против его ворот вешают. Мустафа-паша, тогдашний мудир, был настоящий бич всех воров и разбойников; первых вешали, а вторых привязывали перед дулом пушки и затем палили из нее.

На все работы, которых ленивые туземцы избегают, употребляются здесь невольники — эти всесветные вьючные животные. Они поливают сады и поля, пасут скот, строят дома, складывают тернистые изгороди, обрабатывают нивы и т. д., а их хозяева между тем лежат в токуле или услаждаются благородным напитком — меризой. При всех этих тяжких работах негры носят еще тяжелые цепи и за малейшие проступки бесчеловечно наказываются.

У кордофанских женщин так же есть невольницы, как у мужей их рабы. Сами они работают крайне мало, любят праздность и избегают солнца, чтобы не загореть и сохранить своему телу более светлый оттенок, чем тот, который отличает рабочих женщин, подвергающихся солнечным лучам. Некоторые в этом отношении достигают совершенства, так что у них кожа не темнее, чем у какой-нибудь смуглой европеянки. Телосложение их замечательно красиво.

Общение между особами различного пола здесь еще вольнее, чем в Хартуме, и сходно с тем, что замечается между представителями племени хассание. Обращение женщин почти ничем не отличается от того, которое обычно у публичных женщин в Египте: они, нимало не стесняясь, открыто предлагают свои услуги. По этой причине столица Кордофана кажется чувственному нубийцу обетованной страной; а для цивилизованного европейца Обеид не что иное, как скучнейшее и несноснейшее место из всей Северо-Восточной Африки.

Дорога в Мельбес идет через халу, перерезанную множеством хоров. В дождливое время в этом краю выпадает столько воды, что образуются периодические речки, которые вызывают на своих берегах цветущую растительность. В лесах повсюду заметна оживленная животная жизнь. Мы ехали медленно и постоянно забавлялись охотой. Ночью мы доехали до деревни, стоящей у подошвы горы, вершина которой Джебель-Мельбес уже давно виднелась вдали; мы вошли в просторную рекубу и устроились там по возможности хорошо.

Мельбес, или Мюльпес, довольно большое селение с несколькими дурно содержащимися садами и многими колодезями с отличной водой. Деревня лежит в котловине, со всех сторон отлогой, и в дождливое время представляет настоящий земной рай, который и во время засухи несомненно приятнейшее место во всем Кордофане. Леса, со всех сторон окружающие селение, на юге сливаются с девственными лесами негритянских областей Такхале, Шейбун и Нуба и заключают в себе необыкновенно богатую особями и видами фауну; жители деревни еженедельно в назначенные дни отправляются на охоту. Тысячи коров, коз и овец под присмотром пастухов, принадлежащих к кочевому племени кабабиш (в переводе: пасущие баранов), щиплют траву и сочные древесные листья, а в полдень собираются вблизи селения у воды, которую для них черпают из колодезей пастухи.

Пока не привяжется лукавая лихорадка, которая истомляет человека физически и нравственно, естествоиспытатель может отлично пожить в Мельбесе, испытывая истинное наслаждение. У меня было дела выше головы, хотя бы одного препарирования и описания нашей добычи. Охота оказывалась всегда удачной и обильной. Различные виды орлов, соколов и ягнятников радовали нас как зоологов; чудно раскрашенные, яркие лесные птицы тешили зрение, а различные роды диких кур доставляли отличную провизию для нашей кухни, вообще говоря довольно скудной.

Когда барон на время уезжал от меня и брал с собой повара, я принужден был сам заниматься стряпней. Прихотливым быть не приходилось, так как выбирать было не из чего, а потому я считал особым праздником, когда удавалось устроить себе лакомое блюдо из цесарок или зайцев. Зелени почти никогда не было. В Кордофане уже невозможно вырастить никакой порядочной овощи: климат слишком знойный, а почва слишком тощая; известные растения, заменяющие в Египте овощи и к которым турки уже привыкли, здесь не родятся. В некоторых садах у наиболее зажиточных обывателей Обеида я видел лимонные кустики, искривленные, самого жалкого вида и приносившие лишь мелкие, зеленые сухощавые плоды, никогда не вызревавшие; дыни, в Хартуме еще довольно вкусные, здесь никуда не годятся; и с остальными плодами то же. Но мы нередко чувствовали недостаток и в других, более существенных предметах питания. Как ни многочисленны здешние стада, а мы не могли добиться мяса и масла, потому что поселяне очень неохотно доставляли нам провизию; от молока я принужден был отказаться по болезни, а курицу редко удавалось достать. Обыкновенно мы питались туземной похлебкой, приготовленной из черных глянцевитых лепешек дурровой муки, или просто одной рисовой кашей.

Я бы охотно позабыл обо всех этих лишениях из благодарности за драгоценную добычу, доставляемую охотой, если бы постоянная лихорадка окончательно не портила мне жизнь в этой уединенной деревушке. Я жил в Мельбесе, правда, в самое нездоровое время года; приближение тропических дождей с каждым днем становилось чувствительнее; палящий южный ветер подымал облака пыли и песку; затруднял дыхание и, будучи насыщен электричеством, томительно действовал на организм. Бесконечно долго тянулись эти тяжелые дни, и только одна охота поддерживала меня на ногах, без нее я бы совсем пропал.

Днем в Мельбесе было тихо, а ночью все оживлялось: ленивые жители приободрялись, а из ближайшего леса стали жаловать к нам, впрочем, не всегда приятные гости. По деревьям, рассеянным между хижинами, преспокойно урчали козодои, а в верхушках токулей раздавались крики совы, наводящие тоску только на суеверных людей. Но бывали и другие посетители: каждую ночь приходили гиены, которых собаки чуяли еще издали, встречали отчаянным лаем и, собираясь стаями со всего селения, прогоняли, после чего гиены с воем уходили в лес. Во время пребывания моего в Мельбесе к хижинам селения два раза подходил лев: в первый раз он задрал верблюда, а во второй быка. Благородное животное, впрочем, очень мало попользовалось обеими жертвами; на следующий день мы стреляли грифов, налетевших на остатки царского стола, а в следующие ночи лакомая добыча привлекла целые толпы голодных гиен. Когда приходил лев, возвещавший свое приближение неоднократным громовым рыком, наши храбрые собаки трусили: они не только не решались выйти на бой, но с воем попрятались в угол зерибы. Кроме льва и гиен, по ночам селение осаждали пантеры и гепарды.

Семнадцатого