Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

доказательством настоящего гостеприимства и доброты. Было бы совсем несправедливо предполагать, что оказанные мне услуги были не более как дань, которую шейх считал себя обязанным принести одному из своих завоевателей — он принимал меня за турка. Не проще ли будет дать такому гостеприимству его настоящую оценку: это совершенно бескорыстное исполнение обычая, издревле почитаемого и священного, в котором с одинаковою добросовестностью практикуются как богатые, так и бедняки.

Я отыскал бимбаши и барона в токуле на другом конце деревни и узнал, что решено в ту же ночь выезжать до селения Том и там дожидаться нашего багажа. При моем болезненном состоянии перспектива была очень печальная; однако лишения и бедствия всякого рода — обычная участь путешественников в этих странах, и потому, невзирая на свою крайнюю слабость, я должен был снова взлезать на верблюда. Как только взошла луна, мы выехали из Джоэмада, но я так ослабел, что принужден был слезть и несколько часов отдыхать. Постелью служил мне тонкий коврик, разостланный на песке. До тех пор я еще никогда не жаловался, а тут испускал невольный стон. Только на следующее утро прибыли мы в Том, но я целые сутки провалялся в лихорадке. Вот что называется «путешествием во Внутреннюю Африку!».

Утром 25 марта мы пустились дальше. В полдень отдыхали в Тендаре, вечером в Вади-Сакие, двух маленьких деревушках, расположенных в степных перелесках. Из Вади-Сакие барон с англичанином уехали вперед от каравана, желая скорее добраться через Бару в Эль-Обеид, самое значительное местечко Кордофана. Я ехал с вьючными животными и прибыл в Бару к полудню.

Бара большое селение, состоящее из токулей и имеющее более полумили в окружности. Оно лежит в отлогой котловине, имеет много колодцев, не очень глубоких и наполненных довольно порядочной, хотя все-таки слизистой водой; кроме того, в Баре много садов, свежая зелень которых необыкновенно отрадна для глаз, утомленных однообразием желтой степной травы. Несколько финиковых пальм, здесь посаженных, приятно напоминают о более умеренных, благодатных странах; сочная зелень мимоз группируется тенистыми беседками, а густолиственные кусты набака растут вокруг всех хижин. В садах разводят пшеницу, лук, табак и некоторые овощи. Все это орошается посредством черпальных колес, приводимых в движение животными или шадуфами[149], которыми управляют невольники. Воду накачивают сперва в обширный бассейн и только вечером разливают по грядам.

Бара раскинулась широко. Токули разбросаны по пустыне и перемежаются кустарниками и нивами дохна и дурры. Когда с началом дождливого времени всюду пробивается молодая травка, тогда табуны верблюдов, рогатого скота и коз пасутся среди самого селения. Угодье каждого обывателя огорожено зерибой; у наиболее достаточных бывает иногда до двенадцати соломенных хижин, которые образуют в своей ограде особую деревеньку.

По прибытии нашем оказалось, что кордофанский губернатор Мустафа-паша жил теперь в Баре. Палатка его была разбита на западном конце селения, в тени деревьев. Барон сделал ему визит и был принят очень приветливо. Узнав, что барон занимается естественной историей, паша немедленно подарил ему жирафу, которая, однако же, до нас не дошла, вероятно по небрежности или по мошенничеству одного из его слуг.

Шестого апреля мы выехали из Бары и направились к главному городу области. В Баре барон подружился с кашефом, надавал ему каких-то лекарств от мучившей его долголетней болезни, за что получил от него верблюдов для перевозки нашего багажа и рекомендательное письмо к одному из друзей кашефа в Обеиде, о котором он отзывался как о «Раджель аасим» — превосходнейшем человеке. Кашеф дал нам в проводники собственного слугу. Дорога к городу идет через редкий мимозовый лес, в котором там и сям разбросаны дохновые нивы различных деревень. Мили за четыре от Бары путь лежит через низменный горный хребет Джебель-эль-Курбач (гора кнута), с вершины которого вдали виднеются остроконечные токули столицы. Влево от дороги видели мы небольшие рощи из адансоний, гигантских деревьев Старого Света, называемых туземцами табальдие, баобаб или кунклес. В оголенных кронах этих колоссальных деревьев с резкими криками летали серо-зеленые попугаи, вероятно отыскивавшие в стволах дупла для своих гнезд.

Несколько далее, под тенью высоких мимоз, находится фула, то есть углубление в земле, наполненное дождевыми потоками харифа. Воду эту можно пить еще довольно долго, после того как минует период дождей.

По уверениям наших погонщиков и по свидетельству многих других лиц, достойных полного доверия, эти и другие фулы Кордофана служат приютом для больших рыб, пока не пересохнет вода. Пальме полагает, что эти рыбы родятся или из той икры, которую оставляют в этих прудах прошлогодние рыбы, или из той, которую заносят сюда рыбоядные водяные птицы с Белого Нила. И то и другое кажется мне сомнительным, потому что, во-первых, вылавливаемые здесь рыбы все чрезвычайно крупны, во-вторых, потому что все водяные птицы слишком быстро переваривают пищу, чтобы через такое большое пространство доносить сюда свежую икру. Утка, например, для переваривания пищи употребляет отнюдь не больше получаса, а самая быстролетная водяная птица не может затратить менее часа на перелет от Бахр-эль-Абиада до Обеида, которые отстоят друг от друга более чем на двадцать немецких миль.

Во время засухи дождевые пруды совсем высыхают; мы сами нашли на обратном пути упомянутую фулу совершенно сухой, и я со своей стороны могу объяснить это только тем, что рыбы, как многие амфибии, зарываются в глубокий ил, в котором сохраняется некоторая влажность, и там переживают род спячки, пока пруд не наполнится снова водою. Это объяснение подкрепляется наблюдениями почтенного естествоиспытателя Фабера. На острове Исландия зимой пруды вымерзают до самого дна, однако весной форель там опять появляется совершенно бодрой и взрослой, между тем как в Германии при сильных морозах и происходящем от них недостаточном притоке воздуха многие рыбы мрут окончательно. Почему этого не случается в Исландии — совсем непонятно, может быть еще более непонятно, чем замечательное периодическое появление рыб в прудах Внутренней Африки. Прошу заметить, между прочим, что мне не удалось лично удостовериться в справедливости слышанного, и я вовсе бы не коснулся этого сомнительного пункта, если бы мне не выдавали его многократно за общеизвестный и несомненный факт.

Город Эль-Обеид, расстилавшийся перед нами, обязан своим названием именно такому пруду. На том месте, где теперь стоит город, была фула, в которую свалилась лошадь одного из кордофанских военачальников, еще до того времени, когда турки завоевали страну. Лошадь эта завязла в иле и утонула. Кордофанцы прозвали по этому случаю пруд «фулою хоссан эль абиад», то есть дождевой пруд белой лошади — название, сократившееся впоследствии до «эльабиад». Несколько хижин, стоявших поблизости от пруда