Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

а потому дали им порядочный бакшиш и отправили, заказав только принести нам кур и цыплят, так как другой живности в селении не водилось. Надо заметить, что при этом мы обозначили кур употребительным в Египте названием — фарха. Шейх в изумлении покачал головой.

«Я слышал, что вы едете в Обеид, а хотите здесь покупать фарха? У меня есть одна, но старая, дурная». «Это ничего, говорю я, тащи ее сюда». Он пришел и притащил невольницу, которая действительно вполне соответствовала нелестному описанию шейха. Мы расхохотались и уверяли его, что эта хадимэ нам не годится, потому что мы фарха желаем купить для еды. Шейх убежал в ужасе, а мы только дивились, чего он испугался. Наконец Идрис разгадал нам эту загадку, сообщив, что в Кордофане молодых невольниц называют фарха (зверьки), а кур называют фаружд. Он тотчас побежал вслед за шейхом, который уже начал смотреть на нас недоверчиво, и потребовал цыплят под их настоящим именем, после чего нам натащили их в громадном количестве.

Эль-Эджед считается кордофанским селением, хотя он лежит за целых одиннадцать немецких миль от Гашаба — первого настоящего кордофанского селения. Между Эль-Эджедом и Гашабом находится степь Хала-эль-Акаба[146], через которую англичанин со своим проводником и с одним слугой намеревался переехать в один день. На хорошем хеджине, пожалуй, нетрудно проехать в день двенадцать миль (около 90 километров); но для нас, больных лихорадкой, это был бы слишком затруднительный перегон. Мы сочли за лучшее тащиться с вьючными верблюдами и на следующий день, около полудня, отправились вслед за майором, который выехал до рассвета.

Еще несколько часов тянулись мимозовые рощи, а там началась уже сплошная степь. На закате мы остановились, напились кофе, потом ехали еще несколько часов, вплоть до ночи. Наши верблюды спугнули огромную стаю цесарок, которые с громкими криками рассеялись во все стороны. До тех пор мы еще не встречали этих птиц в диком состоянии и очень интересовались ими. Но они были до такой степени боязливы и осторожны, что нам не удалось убить ни одной. В десять часов вечера мы расположились ночевать среди степи, на песчаном месте, совершенно лишенном травы. С южной стороны степь на целую милю была объята пламенем: туземцы зажгли сухую прошлогоднюю траву, чтобы расчистить место молодым ивам, пробивавшимся из земли с первыми дождями.

Одиннадцатое марта. Дальше ехать нельзя. Ночью у барона снова наступил пароксизм сильнейшей лихорадки, и ему необходимо было отдохнуть. Сегодняшняя дорога была еще однообразнее вчерашней; вид степи неизменен: кроме небольших партий газелей, нам не встречалось никаких следов здешней богатой фауны.

От Эджеда мы ехали вместе с караваном пилигримов — чернокожих такрури, возвращавшихся из Мекки. Особенное наше внимание привлекла одна девушка, лет пятнадцати, которая удивила нас как своею неутомимостью, так и необыкновенной красотой. Заранее прошу извинения у моих благосклонных читательниц, но утверждаю, что темный цвет кожи не мешает проявлению истинной красоты. Такрури совершает свои странствования к святым местам, из середины Африки в далекую Азию, почти все время пешком, пробавляясь от места до места милостыней. С деревянной чашечкой в руке, на которой написан «Азият» — стих из Корана, и с несколькими сосудами из тыквенной корки, такрури безмолвно останавливается перед токулем, танкхой или палаткой араба, кочевника, бедуина или нубийца, с безмолвной мольбой протягивает жителю хижины свою пустую посудину и ждет, пока тот бросит в нее горсть дурры или кусок маисовой лепешки. Такрури лишь настолько знаком с арабским языком, что может изложить по-арабски свой символ веры и понимает некоторые изречения из Корана[147].

Странствование к святым местам длится иногда целые годы. Такрури переходят через знойные пустыни и безводные степи и, позабыв старую вражду, мирно проходят мимо своего смертельного врага, совершая путь, имеющий в один конец не менее трехсот немецких миль.

Под именем такрури разумеют здесь всех чернокожих пилигримов, идущих из Внутренней Африки, например из Томбукту, Дарфура, Борну, Бархрарми и т. д. Все эти пилигримы — негры, принадлежащие к разным племенам. В Судане они не пользуются уважением, потому что там их подозревают (я думаю, несправедливо) в похищении детей, которых они будто бы продают в рабство. Съестные припасы они действительно воруют.

Около полудня мы сделали привал под тенью нескольких мимоз и приготовили обычный в пустыне завтрак: кофе с морскими сухарями. Отдохнув часа два, мы крупной рысью поехали вслед за караваном и настигли его в обширных нивах, засеянных дохном (Pennisetum distichnum), у селения Гашаба, то есть «деревянного». На ярком пламени солнечного заката резко обрисовывались черные силуэты его токулей. Вскоре затем мы встретили англичанина, возвращавшегося домой с охоты, во время которой он убил двух газелей. Через час мы вместе с ним въехали в селение.

В Гашабе живут маджанины, ветвь большого кочевого племени хассание. Они оседлые, живут в постоянных хижинах, преимущественно в селениях Гашаба и Джоэмад, занимаются земледелием, возделывают дохн, хлопчатник и дурру, но промышляют преимущественно скотоводством. Стада их состоят из коров и коз, для которых, как во всех селениях Кордофана, вокруг деревень оставляют большие травянистые выгоны, так что собственно нивы отстоят от домов не ближе полумили, и домашнему скоту предоставлены обширные пастбища. Не мешает заметить, что селения Кордофана редко встречаются ближе десяти или одиннадцати километров одно от другого, чаще же от четырех до шести миль, то есть километрах в тридцати или сорока одно от другого.

Здешние луга почти повсеместно покрыты отвратительным асканитом, степным растением, о котором я уже говорил выше. От него избавляются только на возделанных нивах, которые, невзирая на ужасные засухи, дают здесь богатые урожаи.

Дохн родится здесь до того роскошно, что туземцы выбирают для жатвы только самые тяжелые и лучшие колосья, остальное, около одной шестой доли всей жатвы, без опасения помереть голодной смертью предоставляют птицам небесным.

Жатва производится на тот же лад, как и в Хартуме, и зерна убираются так же. Женщины и девушки распевают довольно мелодично очень поэтические песни, с тяжелым трудом по описанному выше способу изготовляют из зерен дохна вкусный хлеб и превосходный напиток меризу, который приготовляется здесь несравненно вкуснее, чем в Хартуме. Причиной этому может быть и свойство самого зерна, и оригинальный способ приготовления меризы. Здесь делается так: зерна дохна, содержащие очень много сахару, сначала растирают в очень мелкую муку, подбавляют воды, размешивают ее в густую кашицу и оставляют перебродить и скиснуть. Когда эта смесь перекиснет, тогда перед хижиной разводят на песке сильный огонь, вываливают приготовленное тесто на разогретую землю, прикрывают его золой