Проспер из Фламинго - Морис Декобра

как бы испытывая садистское удовольствие при выслушивании этих жестких истин, Томат смотрел на Проспера, обмахиваясь хвостом и облизывая свои отвислые губы, с угрюмым и лицемерным видом иезуита, берущего жизнь с ее хорошего конца.

* * *

Нотариус жил на базарной площади. Столовая его жены служила после воскресной обедни местом свиданья для дам Мот-ан-Бри, приходивших сюда выпить рюмочку муската и слегка позлословить. В это утро мадам Бигарс, Ласонжи, мадемуазель Фифрелет, школьная учительница, разговаривали с увлечением. Никогда еще их собрания не были такими оживленными, как со дня замечательного события, т. е., приезда Проспера в деревню.

– Я заявляю вам определенно, – сказала мадам Бигарс, – я готова отдать руку на отсечение, что они не женаты!

– Как, неужели она не его жена?

– О! Жена нотариуса бросила взгляд на своих шокированных собеседниц. – Они живут, как муж и жена, – утверждала она.

Это выражение «как муж и жена» звучало отвратительно для ушей добродетельной мадемуазель Фифрелет и святоши мадам Ласонж. Оно символизировало им испорченность современных нравов, извращенную жизнь и дерзкий вызов обычаям и приличию.

– Они живут как муж и жена? – бормотала мадам Ласонж.

– Да! На мой взгляд это старая связь.

– Старая связь! О!

– Это слово было еще ужаснее, но мадемуазель Фифрелет, не стыдившаяся употреблять смелые слова, когда того требовали обстоятельства, пояснила:

– Итак, мадам Бигарс, вы полагаете, что он жил бы даже с бывшей певицей.

– Ну что вы! Ведь вы ее еще не видели, как же вы говорите это, – протестовала мадам Ласонж.

Конечно, в ней слишком мало изящества, но вы знаете, как мужчины странны!

– Все это только предположения, Мадам Бигарс, так как, в конце концов, вам ничего неизвестно… Разве ваш муж видел их документы?

– Нет. Их дела ведет нотариус из Куломье…

– Но то, что мне сказала позавчера мадам Тру дает право так говорить… В то время как ее муж собирал справки в Париже в доме господина Проспера, почтальон принес заказное письмо, адресованное мадам Луизе Меригаль. Но консьержка сказала ему: «Мсье Проспер и мадам Меригаль не живут здесь больше».

– Значит его жену зовут Луиза Меригаль?

– Итак, это не его жена?

– Может быть, это ее псевдоним? Может быть, она пишет в журналах?

Предположение мадемуазель Фифрелет забавляло мадам Бигарс.

– У вас богатая фантазия, – сказала она.

В это время вошла мадам Тру. Она вернулась из церкви и, казалось, сгорала от желания рассказать какую-то новость.

– Вы говорите об этой парижанке? – сказала она, усевшись на стул. – Вы сейчас услышите нечто интересное.

– О!

– Я возвращаюсь из ризницы, где разговаривала после обедни с священником. Мой муж запрещает мне беседовать с ним, так как это может повредить ему при выборах в Генеральный Совет; но я ему сказала на это: «Альберт, моя совесть – это моя совесть. Ты не можешь мне запретить говорить с духовником…» Короче говоря, знаете, что я услышала из уст самого священника? Он, конечно, сделал визит мадам Проспер и сказал ей, что надеется иметь ее в будущем своей прихожанкой. Тогда она ему ответила: «Господин священник, я вам очень благодарна, но я не нуждаюсь в вашем посредничестве, чтобы быть услышанной добрым богом. Когда чего-нибудь хочешь, всегда лучше обращаться к самому хозяину, чем к его служащим. Я буду давать вам ежемесячно пять франков на бедных, но увольте меня от обязанности рассказывать вам о моих прегрешениях, которым вы все равно не можете помочь, и от обязанности смотреть, как вы, каждое воскресенье, проглатываете нашего господа в облатке от аспирина.

– О! Она сказала это! с возмущением воскликнула мадам Ласонж.

– Разве таким языком говорит хорошая супруга? – сказала жена нотариуса. – Поверьте мне, такая женщина способна на все…

– Конечно. Нужно иметь грубый ум, чтобы сказать священнику, что он ест бога.

И после этого неприятного заключения, мадемуазель Фифрелет попрощалась с мадам Бигарс. Направляясь к своему дому, она прошла мимо привокзального кафе и встретила Проспера со своей женой, выходивших оттуда после завтрака. Она ответила сухим поклоном на приветствие рантье и подумала в глубине своей души старой девы, строго нравственной и сухой, как пергамент:

– Чтобы нравиться теперешним мужчинам, нужно смеяться над религией и уметь подымать ноги… Благодарение богу, я такой не буду.

И при одной мысли, что насмешливый домовой мог бы обнажить ее перед собранием зубоскалящих самцов, она потуже подобрала свою юбку и поспешила к себе вдоль низких домов.

III

Известие, что мадам Проспер, возможно, незаконная жена господина Проспера, облетело весь Мот-ан-Бри. Оно повредило репутации парижан в сердцах женщин, но в то же время подняло их престиж в глазах большинства мужчин.

– Так что из этого? – заявил в кафе Тру. Даже если бы они не были вовсе женаты?.. Хорошенькое дело. Нужно увязнуть по самые плечи в болоте предрассудков, чтобы так думать о самых естественных вещах. Свободный союз не создан для зулусов.

– Нет! Для собак, – проворчал Мандибель.

Сборщик податей, не разделявших вовсе либеральных взглядов помощника мэра и нотариуса, робко заметил:

– Все-таки… они могли бы это оформить.

– Пойти сказать перед мэром «да» после пятнадцатилетней совместной жизни!.. Ха-ха-ха! Старый Мандибель находил это смешным. Он плюнул на опилки, лежащие на полу и прибавил:

– После ужина горчица? Ну нет, мсье Ласонж, мы придерживаемся других взглядов, мы люди не теперешнего века. Мы не парижане! Если бы мы были парижанами, вы бы ухаживали за моей женой, а я за вашей… Все в одной постели; свиньи тоже нашли бы там своих поросят. Нотариус покачал головой.

– Дядюшка Мандибель, неужели вы думаете, что только в Париже развратничают? Но, мой добрый друг, когда я был нотариусом в Орильяке, мне приходилось быть свидетелем сценок из жизни добродетельной провинции, достойных кисти Фрагонара.

– А в Тулоне, где я родился! А в Руане, где я жил пять лет! – добавил помощник мэра. – Я ручаюсь вам, что так будет повсюду.

Но дядю Мандибеля трудно было переубедить.

– Так!.. – Так!.. – заключил он. – Чем больше я вижу людей, тем больше я питаю уважения к лошадям, которых подковываю.

Но уже подошло время садиться за игру. Вошел Проспер. За два месяца своего усердного посещения привокзального кафе, он приобрел многочисленные знакомства и председательствовал теперь с важным видом, сидя на табурете. Он пожал всем руки и подошел к своим друзьям, чтобы начать игру. Между двумя партиями игры, помощник мэра, который забыл дома свои папиросы, хотел послать мальчика из кафе в табачную лавку.

– Вы курите марилендский табак? – спросил Проспер. – Пожалуйста!..

И он протянул свой портсигар Тру, который, беря папиросу, увидал надпись.