Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   — Самое естественное, самое заслуженное положение для тех, которые, являясь в какую-нибудь страну, не заботятся прежде познакомиться сколько-нибудь с языком! — заметил П.

   — Сколько раз говорил я, господа, — вмешался Б.Т., — что, отправляясь куда бы то ни было, необходимо составлять по крайней мере маленький список самонужнейших фраз и слов...

   — Все твердили об этом, все постоянно об этом заботились, — и между тем никто до сих пор ни разу этого не исполнил! — досадливо перебил С. — Все эти размышления ни к чему, однако ж, нам теперь не послужат; надо на что-нибудь решиться. Не ночевать же здесь, в самом деле!

   Кто-то подал мысль собраться всем в одну кучу и кричать «Fonda и possada» до тех пор, пока не придут к нам на выручку. Мысль показалась всем очень практической.

   Секунду спустя арка и часть площади огласилась таким хором, который, по всей вероятности, не отличался еще ни на одном театре; согласие голосов и слова, произносимые хором, были в равной степени замечательны.

   Тем не менее, все это привело к желанному результату; не прошло минуты, к нам суетливо подбежал маленький человек в куртке и низенькой шляпе.

   — Fonda! Possada! — закричали мы еще громче, обступая незнакомца.

   Б.Т., видя, что незнакомец отступает, поспешил протянуть ему ладонь, побрякивая мелкой монетой.

   Последний этот маневр оказал замечательный успех: маленький человек успокоился, одобрительно кивнул головой и дал знак, чтобы за ним следовали.

   Мы прошли несколько темных, узеньких улиц, никого почти не встретив; в редком окне мерцал огонек. Нельзя, однако ж, сказать, чтобы было поздно; припоминая Кадикс и Севилью, которые в это время именно только и кипят жизнью, мы не могли объяснить себе тишины Хереса. Уже одного этого обстоятельства довольно было, чтобы дать о нем не очень выгодное понятие.

   — Possada! — сказал маленький человек, останавливаясь перед дверью углового двухэтажного дома.

   Сунув ему несколько монет, мы пустились вверх по лестнице; поспешность наша ясно доказывала, что все мы одинаково были голодны.

   Комната, куда мы вошли, освещалась единственной жестяной лампадкой, привешенной к мрачной стене. Свет ее позволял различать бревенчатый потолок, ряд бутылок за прилавком, устроенным в виде алькова, и, наконец, длинный стол, занимавший середину комнаты. С первого взгляда поражала здесь та же особенность, которая так часто встречается в городах Испании; особенность состоит в том, что заботливость домохозяев исключительно, кажется, обращена на внешнюю чистоту домов; сверкающая белизна наружных стен, особенно в фондах и посадах второго разряда, служит самым резким контрастом с внутреннею обстановкой; ее составляют обыкновенно голые, закопченные стены, такой же потолок, кирпичный, неровный пол, жирные скамейки и стол, покрытый толстой скатертью весьма сомнительной свежести.

   Шум, произведенный нами, разбудил хозяина, который лежал врастяжку подле прилавка. При виде многочисленного общества, которое обещало ему явную выгоду, он нимало, однако ж, не обрадовался; напротив, он досадливо отвернул голову, потирая ладонью сонные глаза и даже произнеся несколько проклятий.

   Нимало не обескураженные такой выходкой, мы побросали на пол дорожные мешки, шумно расселись вокруг стола и приступили к той пантомиме, какую пускают в ход балетные пейзаны и разбойники, когда, остановившись перед оторопевшим трактирщиком, настоятельно показывают, что желают добраться до его погреба и кухни.

   Мрачное настроение владельца посады, по-видимому, только усилилось; пробудившись окончательно и сверкая глазами, он ринулся вперед, простер руки и прокричал громким голосом:

   — Chicolata!

   — No, no chicolata! He хотим шоколада! — отозвались все хором, дергая отрицательно головою. — Вот еще что выдумал! No, no chicolata! No...

   — Может статься, у него ничего нет, кроме шоколада...

   — Не может быть! Что же это за посада после этого! Наконец, что до меня касается, я положительно не могу пить шоколада: я так голоден, что выпью семь чашек и к завтраму наверно буду болен...

   — Знаете ли что, господа, — промолвил Б.Т., — не обратиться ли нам к нашей любезной tortillas per herbas? На этот раз она была бы вовсе не лишнею...

   — Превосходно! Tortillas per herbas! — закричали все в один голос.

   — Chicolata! — отозвался трактирщик еще упрямее и досадливее прежнего.

   — Tortillas! Tortillas! — прокричали мы, стуча кулаками по столу.

   При этом трактирщик вышел уже окончательно из себя; он начал было что-то говорить, но вдруг остановился, ухватил себя за волосы и яростно затопал ногами.

   Не знаю, чем бы все это кончилось, если б в эту самую минуту не вошел в комнату новый гость; то был высокий, толстый господин с широким, улыбающимся лицом. Трактирщик бросился к нему и начал говорить очень скоро, сопровождая каждое слово самыми отчаянными жестами.

   Можете судить о нашей радости, когда незнакомец, обратясь к нам, заговорил вдруг по-французски; радость удвоилась, когда он объявил, что говорит по-испански так же хорошо, как на родном языке. Это был купец из Бордо, приезжающий сюда ежегодно для закупки вин, которыми торговал с Бельгией; он завернул в посаду, чтобы посмотреть, не было ли тут его товарищей. Но, увы! Радость наша не была продолжительна; он сказал, что в посаде, несмотря на то, что она единственная в Хересе, ничего нельзя было достать, кроме шоколада и кукурузного хлеба.

   — Утром, во время рынка, другое дело, но теперь придется голодать, если вы не охотники до шоколада, — сказал он. — Херес в этом отношении жалкий городишка; здесь приезжающие останавливаются или у знакомых, или на квартирах от жильцов; впрочем, постойте, может быть, что-нибудь еще и найдется! — промолвил он, весело подмигивая. — Здесь даже за деньги нередко приходится вымаливать услуги трактирщика, как милость какую-нибудь.

   Переговорив с хозяином, который упрямо и горячо о чем-то спорил, француз радостно объявил нам, что нашлась утка.

   Пока жарили утку, мы воспользовались случаем и начали расспрашивать нового знакомца, как сделать, чтобы осмотреть погреба.

   — Очень легко, — сказал он, — какой погреб желаете вы осмотреть?

   — Нам говорили в Севилье, что здесь самый знаменитый погреб принадлежит Домеку.

   — Превосходно! Это мой соотечественник; он будет очень рад вашему посещению; самого Домека нет в Хересе, но это все равно: здесь его племянник, очень обязательный и милый человек; вы прямо к нему адресуйтесь. К сожалению, я завтра еду, а то бы сам вас туда