Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   С зарею мы снова увидели белый милый Кадикс с его террасами, цветами, вышками и бесчисленными зелеными балконами; но любовались мы им уже недолго: притом любовались с палубы корабля, который летел на всех парусах и с каждой минутой все дальше уносил нас в открытое море...

Глава VII 

Север на юге — Черта из корабельных нравов — Вилла-Франка — Интересная соотечественница — Мишель Пупо снова выступает на сцену — Ницца a vol d'oiseau — Цветочная лавка — Прогулка англичан — Table d'hote — M-r Sotumier — Ущелье Манъяно — Генуя — Общее впечатление — Снова в Ницце — Несостоявшийся клуб — Неудобства — Приятная встреча с соотечественником — Закладка русской церкви — Прогулка в St.-Jean

   Средиземное море встретило нас очень неприветливо. Впрочем, по-настоящему, так и следовало ожидать: с одной стороны, наступило уже то время года, когда стоит отправиться в любое море, чтобы неизбежно испытать качку, холод, ветер, шквалы, дождь — словом, всякую гадость; с другой стороны, мы пользовались в Испании слишком уже долгим периодом райских дней, чтобы это могло пройти нам даром. Закон равновесия, который так справедливо развешивает в жизни человеческой порции радости с порциями горечи, спешил, однако ж, надо скачать, с особенным усердием исполнить над нами свой приговор.

   24 октября (нашего стиля), т.е. в тот самый день, как «Ретвизан» оставил Кадикс, небо, воздух и море так переменились, что можно было думать, нас чудом как-то перенесло вдруг на север. Куда девалась эта глубокая, густая лазурь, насквозь проникнутая золотым сиянием! Куда девалась величавая океанская зыбь, сквозившая против солнца, как плавленое синее стекло!.. Каждый из нас, обогреваемый столько дней жаркими лучами испанского солнца и утром еще гулявший в летней одежде, с явным неудовольствием укутывал теперь шею в cache-nez, прятал руки в карманы теплого пальто и притаптывал ногами, засунутыми в резиновые калоши.

   Не прошли мы десятка два узлов, как все вокруг нас и под нами окуталось однообразным, тусклым серым цветом; пронзительный ветер, летевший словно прямо из Петербурга, усиливался с каждым часом. К этому вскоре присоединился частый мелкий дождик. Так как общество «Ретвизана» состояло большею частью из обывателей Петербурга и Кронштадта и, следовательно, все, более или менее, могли считаться знатоками всего, что касалось признаков скверной, ненастной погоды, — стоило оглянуться вокруг, чтобы решить наверное, что дождику конца не будет. Все это, конечно, с успехом напоминало нам отечество; но не могу сказать, однако ж, чтобы такое воспоминание кого-нибудь особенно радовало в настоящую минуту. Все, по большей части, хмурились, ворчали и, скользя по палубе в своих резиновых калошах, спешили укрыться в каюты.

   На другое утро, часу в седьмом, будит меня Михайло.

   — Вставайте, ваше благородие, берег видать!

   Узнав еще накануне, что около этого часа «Ретвизан» должен приблизиться к Гибралтару, я поспешил одеться и выбежал на ют.

   Дождь перестал, но суровый холодный ветер, налетавший порывами, беспокойно крутил гряды облаков и рвал пену с верхушки валов. Влево от носа корабля сквозь серый, тусклый свет начинала выступать громадная гора, с отливом чернильного цвета; отвесно и как бы одиноко стоя над морем, она постепенно затушевывалась туманом и наконец пропадала в облаках. В то же время справа, но несколько далее, обозначилась другая гора; она казалась еще сумрачнее первой и точно так же исчезала верхушкой в облаках.

   Тут, может быть, вовсе не следовало бы обращать внимания на то, что мы не были в Гибралтаре, и приступить к описанию этого достопримечательного места или, по крайней мере, сказать несколько слов о его значении в политическом и военном отношении; это было бы очень легко; стоило бы только сделать несколько выписок из тех книг, которые благодаря качке поминутно сваливаются с моей полки; но беда в том, что мы дали себе слово, при начале плавания, строго держаться правила описывать только то, что видели, или что приводилось лично испытывать. Основываясь на этом, все наши впечатления касательно Гибралтара и мрачного его соседа, Обезьяновой горы, поневоле должны ограничиться едва уловимыми образами двух гигантских скал, наполовину задернутых тучами. Мы ничего не видали больше, несмотря на то, что имели их перед глазами часов семь. Течение из Средиземного моря было так сильно, что мы двигались узла по полтора в час. К вечеру, когда обе горы остались за нами, мы встретили целую флотилию рыбацких лодок; поставив все свои паруса, которые «круглились и белели, как полные груди нереид, играющих на волнах», они стремительно неслись к берегу; нельзя было им не позавидовать, даром что столько месяцев ждали мы минуты, когда войдем в Средиземное море. При качке, дожде, ветре и холоде оно ничем не лучше других прозаических морей; совершенно тот же однообразный серый вид и те же неудобства. По крайней мере вплоть до Вилла-Франки, т.е. в продолжение одиннадцати дней, мы ничего не испытывали, кроме дурного запаха кают, ничего не слыхали, кроме скрипа перегородок, плеска волн и свиста ветра в снастях, ничего не видали нового, кроме серых дождевых туч, серого моря, пропадавшего в тумане, и время от времени — давно знакомых лиц, зеленевших от качки. Словом, скука была смертная.

   Оставалось еще благодарить судьбу, что она поместила на военный корабль; тут, по крайней мере, быт и нравы, благодаря своему разнообразию и своей оригинальности, не дают заснуть наблюдательности и, таким образом, доставляют постоянное развлечение.

   Не помню, где-то, по поводу выборов в содержатели кают-компании, я сравнил их с выборами дворянства в губернском городе. Несмотря, что общество кают-компаний и общество губернского съезда состоят из одних и тех же российско-дворянских элементов, надо сказать, они разнятся взглядами на предметы. Справедливость требует прибавить, что взгляд дворянских съездов, в прогрессивном отношении, далеко ушел против взгляда кают-компании.

   Так, например, лица, входящие в залу Дворянского собрания, составляют одно общество, связанное одним званием, одним интересом; здесь всех уравнивает общий принцип; здесь не принимается также в расчет родословная; главную роль играет личность. На корабле не так; в обществе кают-компании, редко превышающем тридцать человек, недостаточно носить звание офицера, чтобы вас считали равным со всеми. В морской службе, сколько я заметил, вопрос о равенстве звания далеко еще не решен; вы можете приводить какие угодно доказательства, что люди разнятся друг от друга только степенью ума, способностями, образованием, личными заслугами и пользою, какую приносят, — вам решительно не поверят. Я неоднократно слышал самые убедительные доводы,